Чикаго — это в конце концов провинция.
Тон задают Восточные штаты, и в первую очередь Нью-Йорк.
Если ты согласна, я продам этот дом, и мы станем жить большую часть года в Нью-Йорке.
Там я смогу проводить с тобой не меньше времени, чем здесь, а пожалуй, и больше.
Тщеславная душа Эйлин невольно откликнулась на этот призыв — в самом деле, какие перспективы открывались перед ней!
Чикагский дом давно уже стал для нее кошмаром: его населяли воспоминания о пережитом горе и перенесенных обидах.
Здесь она избила Риту Сольберг, здесь чикагское общество сперва раскрыло ей объятия, а потом оттолкнуло ее, здесь она так долго ждала, что Фрэнк вернет ей свою любовь, и здесь же убедилась, что ее ожидание тщетно.
Пока Каупервуд говорил, она глядела на него задумчиво, даже печально, терзаясь сомнениями.
И вместе с тем в ней уже зарождалась мысль, что в Нью-Йорке, где деньгам придают такое значение, она могла бы благодаря огромному, непрерывно растущему богатству Каупервуда и его весу в деловых кругах занять достойное положение в обществе!
«Кто не рискует, тот не выигрывает» — таков всегда был девиз Эйлин, и она опять готовилась поднять его на мачте своего корабля, хотя давно могла бы догадаться, что оснастка этого корабля не пригодна для того рискованного плавания, в которое ей хотелось пуститься. Крашеная фанера и парус из фольги и мишуры!
Бедная, суетная и вечно надеющаяся Эйлин!
Но откуда ей было знать!
— Хорошо, — сказала она наконец.
— Делай, как хочешь.
Мне в конце концов все равно, где тосковать в одиночестве — здесь или там.
Каупервуд знал, о чем она мечтает.
Знал, какие мысли проносятся сейчас в ее мозгу, и тщета ее надежд была для него очевидна.
Жизненный опыт подсказывал ему, что лишь исключительное стечение обстоятельств может открыть такой женщине, как Эйлин, доступ в надменный высший свет.
Но у него не хватало мужества сказать ей об этом. Нет, ни за что на свете!
Он не мог забыть, как однажды за мрачной решеткой исправительной тюрьмы в Пенсильвании он плакал на плече у Эйлин.
Он не хотел быть неблагодарным, не хотел раскрывать ей свои затаенные мысли и наносить еще новый удар.
Пусть тешит мечтами о светских успехах свое уязвленное тщеславие, пусть утешает ими свое наболевшее сердце, а ему этот дом в Нью-Йорке позволит быть ближе к Беренис Флеминг.
Можно сколько угодно осуждать подобное криводушие, но нельзя отрицать, что оно составляет характерную черту многих людей, и Каупервуд в данном случае не был исключением.
Он все видел, все учитывал и строил свои расчеты на простых человеческих чувствах Эйлин.
46. ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ
Многообразные любовные похождения Каупервуда порою так осложняли ему жизнь, что он задавался вопросом, стоит ли игра свеч и можно ли в конце концов обрести мир и счастье иначе, как в законном браке.
Миссис Хэнд в разгаре скандала уехала в Европу, но потом вернулась и теперь осаждала Каупервуда просьбами о свидании.
Сесили Хейгенин писала ему бесчисленные письма, в которых заверяла его в своей неизменной преданности.
Флоренс Кокрейн, даже и после того как Каупервуд к ней охладел, упорно добивалась встречи с ним.
К тому же Эйлин, запутавшаяся и удрученная своими неудачами, начала искать утешения в вине.
Крах ее отношений с Линдом — она хоть и уступила его домогательствам, но страсть так и не согрела ей сердца — и равнодушие, с каким Каупервуд принял ее измену, ввергли Эйлин в то подавленное состояние, когда человек начинает предаваться бесплодному самоанализу, — состояние, которое у наиболее чувствительных или наименее устойчивых натур нередко кончается алкоголизмом, а иногда и самоубийством.
Горе тому, кто отдает свое сердце иллюзии — этой единственной реальности на земле, но горе и тому, кто этого не делает.
Одного ждут разочарование и боль, другого — запоздалые сожаления.
После отъезда Линда в Европу, куда Эйлин отказалась за ним последовать, она завела роман со скульптором по имени Уотсон Скит, человеком очень незначительным.
Единственный наследник председателя правления крупнейшей мебельной компании, он, в отличие от большинства художников, принадлежал к состоятельному кругу, но по стопам отца идти не пожелал.
Скит учился за границей и вернулся в Чикаго с намерением насаждать искусство на Западе.
Это был рослый, полнотелый блондин, державшийся с какой-то безыскусственной наивностью, которая и пленила Эйлин.
Они встретились в мастерской у Риза Грайера.
После отъезда Линда Эйлин чувствовала себя заброшенной и, больше всего на свете страшась одиночества, сблизилась со Скитом, но связь эта оказалась безрадостной.
Эйлин так и не могла отрешиться от прежнего своего идеала, от настойчивой потребности все мерить мерой первой любви и первого счастья.
Кому не знакомо мертвящее дыхание памяти о лучших днях!
Оно удушает мечту настоящего, встает перед нами подобно призраку на пиршестве и пустыми глазницами иронически озирает наш жалкий праздник.
Возможное, но не свершившееся в ее жизни с Каупервудом неотступно преследовало Эйлин.
Если раньше она только изредка закуривала сигарету, то теперь стала страстной курильщицей.
Если она любила иногда выпить бокал хорошего вина, коктейль, рюмку коньяку с содовой, то теперь пила только коньяк или, еще чаще, новомодную смесь — виски с содовой, называемую «хайбол», — пила стакан за стаканом с жадностью, которая показывала, что вкуса напитка она попросту не замечает.
Впрочем, пьяница всегда ищет в вине забвенья, а не вкусовых ощущений.
Эйлин не раз замечала, когда ей случалось после ссоры с Линдом или в припадке уныния выпить виски с содовой, что ее охватывает приятная теплота и какое-то блаженное безразличие.
Горе словно улетучивалось.
Она плакала, но это были сладостные, облегчающие душу слезы.
Ее печаль начинала походить тогда на бесплотные туманные видения, которые навещают нас во сне: они обступали ее, вились вокруг, но существовали вне ее, и она как бы со стороны смотрела на них.