— Вы знаете, как обстоят наши дела, и поэтому я могу говорить с вами совершенно откровенно.
Я понимаю, что мамой руководили всегда только самые добрые побуждения.
Но боюсь, что сердце у нее лучший советчик, чем голова. — В углу рта Беренис пролегла чуть заметная горькая складка.
— Я готова также думать, что и ваши побуждения были самыми лучшими.
Я даже уверена в этом, — было бы неблагодарно с моей стороны предполагать что-либо другое. (Каупервуд пристально посмотрел на нее, и в глазах его словно промелькнуло что-то и ушло в глубину.) Но тем не менее так дальше продолжаться не может.
У нас нет средств.
Почему же не заняться каким-нибудь делом?
Да и что, собственно, мне еще остается?
Она умолкла, и Каупервуд с минуту смотрел на нее, не говоря ни слова.
В простом, грубом, нескладно топорщившемся переднике, непричесанная, — спутанные рыжеватые пряди падали ей прямо на глаза, — она смотрела на него своим пронзительным синим взором, и Каупервуду казалось, что на всей земле нет существа более прекрасного.
Какой целеустремленный, острый, какой гордый ум!
Какая одаренная натура, и как, подобно ему самому, эта девочка умеет ни перед кем не опускать глаз!
Ничто, как видно, не может вывести ее из равновесия.
— Беренис, — сказал он негромко, — выслушайте меня.
Вы оказали мне большую честь, признав, что я руководствовался самыми лучшими побуждениями, когда давал деньги вашей матушке.
Это действительно так. Я во всяком случае убежден, что лучших побуждений быть не может. Признаться, они не были такими сначала.
Если вы позволите, я буду сейчас вполне откровенен.
Не знаю, известно ли это вам, но когда меня познакомили с вашей матушкой, я лишь краем уха слышал о том, что у нее есть дочь, и это чрезвычайно мало интересовало меня в ту пору.
Один из моих деловых друзей, большой почитатель вашей матушки, ввел меня в ее дом, и должен сказать, что я тоже сразу проникся к ней уважением, ибо она — прирожденная аристократка и женщина весьма незаурядная.
Как-то раз я увидел у нее вашу фотографию, но она тут же убрала ее, прежде чем я успел расспросить о вас.
Быть может, вы помните этот портрет — вы сняты в профиль, вам было тогда лет шестнадцать.
— Да, помню, — ответила Беренис просто и так тихо, словно выслушивала исповедь.
— Эта фотография произвела на меня очень сильное впечатление.
Я стал расспрашивать о вас и постарался выяснить все, что мог.
Потом я увидел еще одну вашу фотографию, большой портрет, он был выставлен в витрине луисвильского фотографа.
Я купил его.
Теперь он стоит у меня в кабинете на столе, в моей чикагской конторе.
На этом портрете вы сняты около камина.
— Да, я припоминаю и этот снимок, — промолвила Беренис; она была тронута, но еще не успела собраться с мыслями.
— Позвольте мне рассказать вам вкратце о себе.
Это не займет много времени.
Я родом из Филадельфии.
Мой отец и мать — коренные филадельфийцы.
Всю жизнь я занимался банковским делом и городским железнодорожным транспортом.
Моя первая жена была из пресвитерианской семьи, очень набожная, очень чопорная, старше меня лет на шесть-семь.
Я был счастлив с ней сначала — первые годы.
Она родила мне двоих детей.
Потом я встретился с моей теперешней женой.
Она была моложе меня на десять лет и очень хороша собой.
В каком-то смысле она была умнее моей первой жены — не так напичкана предрассудками — и добрее, шире по натуре.
Я увлекся ею и в конце концов добился развода. Мы уехали из Филадельфии и поженились.
Я очень любил ее в то время и думал, что она будет мне идеальной подругой жизни. Да и сейчас я нахожу, что она обладает многими очень привлекательными качествами.
Но мой идеал женщины, мои вкусы с годами постепенно менялись.
В конце концов жизненный опыт убедил меня в том, что моя жена не та женщина, которая мне нужна.
Она не понимает меня.
Не берусь утверждать, что я сам себя вполне понимаю, но мне кажется, я могу встретить женщину, которая будет понимать меня лучше, чем я сам, которая сумеет увидеть во мне то, чего я сам не вижу, и все же будет любить меня.
Не скрою, женщины всегда были моей слабостью.
Для меня на свете существует только одна безусловная ценность — это женщина, которой я хочу обладать.
— Боюсь, что ни одна женщина не возьмется установить, кто же является вашей подлинной избранницей, — насмешливо улыбнулась Беренис.
Каупервуд и глазом не моргнул.