— Да, ни одна, кроме той, единственной, о которой идет речь, — с ударением произнес он.
— Ну, что ни говорите, и у нее будет нелегкая задача, — возразила Беренис шутливо, но уже более теплым тоном.
— Я исповедуюсь перед вами и не ищу оправданий, — сказал Каупервуд серьезно и с некоторым усилием.
— Женщины, которых я знал, могут, вероятно, быть идеальными женами для других мужчин, но не для меня.
В этом убедила меня жизнь.
Она изменила мои вкусы, требования, запросы.
— И вы полагаете, что процесс этот каким-то образом пришел к концу? — спросила она тем высокомерно-насмешливым тоном, который всегда дразнил, привлекал и обезоруживал его.
— Нет, я этого не говорю.
Хотя идеал женщины для меня, по-видимому, уже определился.
Я ношу его в себе много лет.
Поэтому все другое потеряло цену в моих глазах.
Идеалы существуют, это не выдумка.
И каждый человек стремится найти свою путеводную звезду.
Говоря так, Каупервуд вдруг почувствовал, что он делает совсем необычное для себя признание.
Он явился сюда, чтобы подчинить Беренис своей воле и заставить ее изменить принятое ею решение.
На деле происходило нечто совсем иное.
Беренис одерживала над ним верх.
Эта тоненькая, стройная, грациозная девочка, находчивая и уверенная в себе, спокойно стояла перед ним, заставляя его изливать ей свою душу. Но Каупервуд внезапно ощутил в ее отношении к нему что-то ласковое, почти материнское: ему казалось, что она все видит, чувствует и понимает.
Он был уверен, что она поймет его.
Он заставит ее понять!
Каков бы он ни был, каково бы ни было его прошлое, она не будет мелочно осуждать его.
Это не в ее натуре.
Все в ней служило тому порукой.
— Да, — сказала Беренис, — каждому нужна путеводная звезда, только мне кажется, что вы, пожалуй, не сумеете ее найти.
Неужели вы надеетесь встретить свой идеал в образе живой женщины?
— Я уже встретил его, — сказал Каупервуд, восхищаясь изворотливостью и гибкостью ее ума, а вместе с тем и своего собственного, уже уловившего ход ее мыслей, восхищаясь устройством человеческого мозга вообще, его темными, неисследованными глубинами, заставляющими иных становиться в тупик.
— Прошу вас, отнеситесь серьезно к тому, что я сейчас скажу, это объяснит вам многое.
Ваш портрет заинтересовал меня потому, что в нем я увидел воплощение моего идеала, который, как вам кажется, подвержен столь частым изменениям.
А когда я впервые встретился с вами, в вашем пансионе на Риверсайд-Драйв, мне стало ясно, что я не ошибся. И вот прошло почти семь лет, а мой идеал не изменился.
Я никогда не говорил с вами об этом, но ничто не изменилось во мне с тех пор.
Быть может, вы сочтете, что я не имею права испытывать к вам подобные чувства.
Многие согласятся с вами.
Но тут уж ничего не поделаешь — я полюбил вас, я вас люблю, и этим, только этим объясняются мои взаимоотношения с вашей матушкой.
Когда однажды в Луисвиле она рассказала мне о своих затруднениях, я решил помочь ей ради вас.
И все, что я делал с тех пор, я делал ради вас… Впрочем, она этого не знает.
В некоторых отношениях, Беренис, ваша матушка немного недогадлива.
Все эти годы я был влюблен в вас, страстно влюблен.
Вот я гляжу на вас и думаю, как вы божественно красивы — да, вы тот идеал, который я искал.
Не тревожьтесь, я не собираюсь докучать вам своими признаниями. — Беренис сделала едва заметное движение.
Она боялась не столько его, сколько самой себя.
В этом человеке чувствовалась такая сила… Она не могла относиться к нему несерьезно, когда он был так серьезен.
— Все, что я делал для вас и для вашей матушки, я делал только потому, что любил вас и хотел, чтобы вы стали совершенством, чтобы ничто не мешало расцвету ваших дарований.
Ради вас я предпринял постройку своего нового дома на Пятой авеню. Да, вы не знаете этого, но я строил его, мечтая о вас.
Я хотел создать нечто, достойное вас.
Пустая греза?
Конечно.
Все, к чему мы стремимся, в известной мере относится к области грез.
Если мой дом красив, этим я обязан вам.
Думая о вас, я создавал его красивым.
Каупервуд умолк, молчала и Беренис.