У подъезда на снегу стоял его роскошный автомобиль, отливая коричневым лаком.
Да, это великий, знаменитый Фрэнк Алджернон Каупервуд из Чикаго! И он у ее ног, он молит ее, пустую девчонку, сжалиться над ним, не прогонять его прочь, оставить ему хоть какое-то место в ее жизни.
Это безмерно льстило Беренис, волновало ее воображение, кружило ей голову.
Она сказала:
— Теперь вы нравитесь мне больше.
Я верю вам.
Раньше я не вполне вам верила.
Это, конечно, не значит, что я разрешу вам тратить деньги на меня или на маму, — вовсе нет.
Но я восхищаюсь вами.
Этого вы добились.
И, кажется, я понимаю вас, ваши стремления.
Я всегда чувствовала, что отчасти понимаю их.
Но прошу вас, пока не требуйте от меня ничего.
Мне нужно подумать.
Я еще не знаю, могу ли я сделать то, о чем вы просите. (Она заметила, как снова что-то промелькнуло в его глазах и ушло в глубину.) Не будем сегодня об этом говорить.
— Но послушайте, Беренис, — сказал Каупервуд с подлинной мольбой в голосе.
— Мне кажется, вы все-таки не понимаете меня.
Я был так одинок… Я…
— Нет, нет, я понимаю, — прервала она его, протягивая ему руку.
— И с этого дня мы будем друзьями, что бы ни произошло, потому что я искренне расположена к вам.
Но не заставляйте меня решать этот вопрос сегодня.
Я не могу.
Я не хочу.
Это просто невозможно.
— Даже несмотря на то, что я был бы счастлив отдать вам все, что у меня есть? Ведь без вас к чему мне это?
— Нет, дайте мне подумать.
Только, верно, я все равно не соглашусь, — сказала она вдруг, напуская на себя важность.
И, высвободив свою руку из его руки, прибавила смеясь: — Так-то вот, господин опекун.
Сердце у Каупервуда подпрыгнуло в груди.
В это мгновение он отдал бы все свои миллионы, лишь бы заключить ее в объятия.
Но ему оставалось только улыбнуться просящей улыбкой.
— Поедемте со мной на машине в Нью-Йорк, Беренис.
Если вашей матушки нет дома, вы можете остановиться в «Незерленде».
— Нет, нет, не сегодня.
Но я скоро приеду.
Я или мама известим вас тогда.
Еще несколько прощальных фраз… Каупервуд сбежал по лестнице, сел в машину, помахал Беренис рукой, и автомобиль рванулся вперед по розовеющему от закатных лучей снегу, чтобы к обеду доставить финансиста в Нью-Йорк.
О, если бы ему удалось сохранить ее дружеское расположение, ее доверие!
Если бы!
54. ТРЕБУЕТСЯ КОНЦЕССИЯ НА ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ
Итак, признание Каупервуда было благосклонно выслушано Беренис, и это на какой-то срок принесло ему удовлетворение, но, в сущности, никак его не обнадежило.
Благодаря странной игре случая молодой соперник, лейтенант Брэксмар, был устранен с пути Каупервуда, а сам он получил возможность предстать перед Беренис во всеоружии своей любви, преданности, готовности служить ей.
Но, видимо, Беренис расценивала эти его намерения не столь высоко, как он сам.
И Каупервуд еще острее, чем прежде, почувствовал, что попал в сети существа необыкновенного, обладающего вполне самостоятельным и даже своеобразным взглядом на вещи и отнюдь не склонного подчиниться его воле.
Быть может, именно это и заставило Каупервуда окончательно и безнадежно влюбиться в Беренис, красота же ее и грация лишь сильнее разжигали его страсть.
Напрасно твердил он себе снова и снова:
«Что ж, проживу и без нее, если так суждено». Но самая мысль эта была для него непереносима.
К чему деньги, слава, почет, если он не может обладать любимой женщиной? Любовь! Загадочное, необъяснимое томление духа, которому сильные подвержены еще больше, чем слабые… Теперь Каупервуд понял — это открылось ему словно в ослепительном видении, — что конечная цель славы, богатства, могущества — только красота и что красота — это сплав хорошего вкуса, врожденной культуры, одаренности, страсти, мечтаний такой женщины, как Беренис Флеминг.
Он понял это. Понял.
А помимо Беренис, впереди была только надвигающаяся старость, мрак, безмолвие.