— Вот увидите, они начнут нас донимать всякими кляузами.
Кто их знает, они могут объединиться.
Того и гляди завод у нас взорвут, как в свое время взорвали у меня газгольдер.
— Пусть взрывают, взрывать и мы умеем и судиться умеем тоже.
Я не прочь.
Мы их так прижмем, что они у нас волком взвоют.
— В глазах Каупервуда заиграли веселые огоньки.
9.
В ПОГОНЕ ЗА ПОБЕДОЙ
Между тем и Эйлин в новой для нее роли хозяйки дома тоже кое в чем преуспела — ибо хотя всем и было ясно, что Каупервудов в свете не сразу примут, но богатство этих людей не позволяло пренебрегать знакомством с ними.
Привязанность Каупервуда к жене заставляла многих снисходительней относиться к Эйлин.
Ее находили грубоватой и дурно воспитанной, но считали, что с таким мужем и наставником, как Каупервуд, можно всего добиться.
Таково было мнение миссис Эддисон, например, и миссис Рэмбо. Мак-Кибен и Лорд рассуждали примерно так же.
Если только Каупервуд любит Эйлин, а это, по-видимому, так, он, конечно, сумеет «продвинуть» ее в общество.
Каупервуд действительно по-своему любил Эйлин.
Он не мог забыть, что она совсем еще девочкой нашла в себе силы пренебречь условностями и всем для него пожертвовала, хотя знала, что он женат, что у него есть дети, знала, какой это будет удар для ее родных.
Как пылко, как беззаветно она его полюбила!
Она не жеманничала, не хитрила, не колебалась.
Он с самого начала был «ее Фрэнк», да и теперь она любила его не меньше, чем в те давние незабываемые дни их первой близости. Каупервуд всегда это чувствовал.
Эйлин могла с ним ссориться, капризничать, дуться, спорить, подозревать, укорять его в том, что он ухаживает за другими женщинами, но какое-нибудь мимолетное увлечение не встревожило бы ее, — так во всяком случае она утверждала.
Правда, у нее не было оснований сомневаться в нем.
Она готова простить ему все, решительно все, уверяла она, и сама этому искренне верила, если только он будет по-прежнему ее любить.
— Ах ты, разбойник, — говорила она шутливо.
— Я тебя насквозь вижу.
Думаешь, я не замечаю, как ты заглядываешься на женщин.
Эта стенографисточка у тебя в конторе очень недурна.
Наверно, ты уже за ней приударил.
— Не глупи, Эйлин, — отмахивался Каупервуд.
— Ну, зачем говорить пошлости.
Ты прекрасно знаешь, что я никогда не свяжусь с какой-то стенографисткой.
Контора — неподходящее место для флирта.
— Неподходящее?
Ну уж не втирай мне очки.
Будто я тебя не знаю.
Для тебя всякое место подходящее.
Каупервуд смеялся, а за ним смеялась и Эйлин.
Она ничего не могла с собой поделать.
Слишком уж она его любила.
В нападках ее не было настоящей горечи.
Часто, укачивая ее на коленях, как ребенка, и нежно целуя, он шептал ей:
«Моя крошка!
Моя рыжая кукла!
Правда, что ты меня так любишь?
Тогда поцелуй меня».
Они оба пылали какой-то первобытной страстью.
И пока жизнь не отдалила их друг от друга, Каупервуд даже представить себе не мог более восхитительного союза.
Они не ведали того холодка пресыщенности, который нередко переходит во взаимное отвращение.
Эйлин всегда была ему желанна.
Он подтрунивал над ней, дурачился, нежничал, зная наперед, что она не оттолкнет его от себя чопорностью или постной миной ханжи и лицемерки.
Несмотря на ее горячий, взбалмошный нрав, Эйлин всегда можно было остановить и образумить, если она была неправа.