С ней в ложе находилось двое мужчин: один — известный актер, красавец с мефистофельской внешностью и довольно темной репутацией, другой — молодой светский шалопай. Ни один из них не был знаком Беренис.
Она почерпнула эти сведения от своего спутника — болтливого молодого человека, неплохо знакомого, по-видимому, с жизнью веселящегося Нью-Йорка.
— Говорят, она пользуется огромным успехом среди нашей богемы, — заметил молодой человек.
— Если эта дама надеется быть принятой в обществе, такое начало нельзя назвать удачным, как вы полагаете?
— А вы думаете, что она к этому стремится?
— Все признаки налицо — ложа в опере, дом на Пятой авеню.
Эта встреча слегка взволновала Беренис, хотя она и чувствовала свое неоспоримое превосходство.
Разве ее душа не парила высоко над тем пошлым, тривиальным мирком, где обитали такие, как Эйлин?
Даже самый выбор спутников, с которыми эта женщина явилась в театр, уже был промахом — он указывал на отсутствие разборчивости.
При том положении, какое Каупервуд сумел себе завоевать, он, конечно, должен быть недоволен такою женой.
Она даже не может идти с ним в ногу, не поспевает за ним в его непрестанном продвижении, не говоря уже о том, чтобы лететь впереди, подобно крылатой Победе.
Будь она женой такого человека, думала Беренис, он никогда не узнал бы ее до конца. Вечно изумляться и вечно терзаться сомнениями стало бы его уделом.
Морщины тревоги и разочарования не избороздили бы ее лица.
Она бы дразнила, и интриговала, и таилась бы, и ускользала от него.
А ее будущему супругу, кто бы он ни был, оставалось бы только благоговеть перед ней и покоряться.
А впрочем, ей уже двадцать два года, и она еще не замужем, и прошлое внушает ей постоянную тревогу, а почва под ее ногами неверна и коварна.
Печальную историю ее матери знают и Брэксмар, и Билз Чэдси, и Каупервуд.
И еще кое-кто из знакомых, помнится, был в ресторане «Уолдорф» в тот роковой вечер.
Долго ли узнать и остальным?
Беренис старалась избегать матери, Каупервуда и потому охотно принимала приглашения и подолгу гостила то у одних своих друзей, то у других. Стремясь прогнать тягостные мысли, она стала искать применения своим талантам.
Сначала взялась за живопись. Написала несколько акварелей и отправилась с ними к скупщикам.
Все ее работы отличались утонченностью, но были холодны и отвлеченны. Снежный пейзаж с пурпурными отблесками заката, погруженный в размышления сатир — тяжелый, словно отлитый из чугуна, на фоне утонувшей в сумраке долины. Мефистофель, подглядывающий за молящейся Маргаритой. Интерьер в голландском духе, подсказанный обликом миссис Бэтджер, и несколько пляшущих фигур.
Флегматичные торговцы мрачно просматривали акварели и равнодушно изрекали, что в них что-то есть, но все равно никто их не купит.
Новичков много.
Путь искусства долог и тернист.
Если она будет работать… Пусть принесет еще что-нибудь.
Беренис от живописи обратилась к танцам.
Новый вид этого искусства — танец-пантомима — недавно был завезен в Америку, и некая Алтея Бейкер наделала много шуму своими выступлениями.
Беренис решила, что она может затмить эту танцовщицу или, на худой конец, разделить с нею ее успех, и с этой целью придумала и разучила несколько танцев.
Один из них назывался
«Испуг». Юная нимфа резвится весной в лесу и внезапно подвергается нападению фавна. Другой танец назывался
«Павлин». Это была фантазия на тему спесивого самолюбования. Еще один —
«Весталка» — воспроизводил древнеримские обрядовые пляски.
Беренис уехала в Поконо и провела там несколько дней перед большим трюмо, изобретая позы и обдумывая костюмы, а затем, вернувшись в Нью-Йорк, обмолвилась как-то о своей затее миссис Бэтджер. — Меня уже давно тянет заняться каким-нибудь искусством, — заявила она. — А попутно это даст возможность зарабатывать деньги.
— Моя дорогая, что вы говорите! — воскликнула миссис Бэтджер.
— Это вы-то, с вашими возможностями!
Выходите-ка сначала замуж, а потом уж пляшите себе на здоровье.
Вы так скорее обратите на себя внимание.
— С помощью мужа?
Как смешно!
А за кого же посоветуете вы мне поскорее выйти замуж?
— Ну, что касается этого… — Миссис Бэтджер не замедлила вспомнить Килмера Дьюэлма, и в голосе ее прозвучал упрек.
— Да разве вам так уж необходимо с этим спешить?
Но если вы станете профессиональной танцовщицей, мне, вероятно, придется в конце концов отказать вам от дома, в особенности после того, как это сделают другие.
И она нежно улыбнулась — воплощение доброжелательности и здравого смысла.
Миссис Бэтджер почти всегда сопровождала свои намеки легким пофыркиванием и покашливанием.
Беренис поняла, что даже самая возможность подобного разговора уже в известной степени повлияла на отношение к ней миссис Бэтджер.
В этом кругу бедность считалась опасной темой.
Одно упоминание о ней наводило ужас; в бедности было что-то непростительное — как в тягчайшем преступлении или пороке.
А другие, подумала Беренис, и вовсе перепугаются насмерть.