Что видел этот устремленный вдаль, мечтательный взгляд?
Любовь, преклонение Каупервуда?
Да!
Да! О, да!
Теперь погибло все и навеки! В одно мгновение развеялись все ее мечты! Прощай новая жизнь в новом доме! Прощай надежда на признание общества!
А ведь она столько страдала, столько терпела…
Каупервуд не приезжал домой уже вторую неделю. Эйлин вздыхала, тосковала, затворившись у себя в спальне, временами впадала в ярость и в конце концов принялась пить.
А потом пригласила к себе знакомого актера, волочившегося за ней еще когда-то в Чикаго, она встречала его теперь в Нью-Йорке в театральных кругах.
В тяжелом, мрачном состоянии опьянения Эйлин жаждала не столько любви, сколько мести.
День за днем длилась оргия: пьянство, разврат… потом взаимные оскорбления, ненависть, отчаяние.
Отрезвев, Эйлин задала себе вопрос: что подумал бы о ней Фрэнк, если бы узнал все?
Мог ли бы он любить ее после этого?
Или хотя бы терпеть?
Впрочем, ему ведь наплевать.
Так и поделом ему! Собака!
О, она ему еще покажет! Все его мечты разлетятся в прах, она опозорит его на весь свет!
Их имена будут трепать на всех перекрестках!
Он никогда не получит от нее развода!
Он хочет бросить ее, чтобы жениться на этой девчонке, — так не бывать этому! Нет! Нет! Никогда, никогда, никогда!
Каупервуд вернулся, и она встретила его разъяренная, но не удостоила объяснений, а только злобно огрызнулась.
Каупервуд мгновенно заподозрил, что она шпионила за ним.
Он заметил ее пылающие щеки, запавшие глаза, нечистое дыхание.
Как видно, она махнула рукой на все свои попытки стать светской дамой и ступила на новую стезю… Закутила!
С тех пор как Эйлин переселилась в Нью-Йорк, она не сделала ни одного разумного шага, чтобы добиться признания в свете! — думал Каупервуд.
Его частые отлучки, его равнодушие снова, как в Чикаго, толкнули Эйлин в общество людей, с которыми можно было забыться, но эта связь с богемой еще больше роняла ее в глазах света.
Каупервуд решил поговорить с ней откровенно, признаться в своей страсти к Беренис, воззвать к ее доброму сердцу и здравому смыслу.
Можно себе представить, какие сцены за этим последуют!
Но так или иначе, она должна будет покориться.
Гордость, ненависть, отчаяние, сознание безнадежности заставят ее это сделать.
Кроме того, он может теперь закрепить за ней очень крупное состояние.
Она уедет в Европу или останется здесь и будет жить в роскоши.
Он ей по-прежнему будет другом, всегда поможет добрым советом, — если она этого пожелает, конечно.
Разговор, который произошел между ними, был похож на тяжелый сон, на кошмар.
Слова их звучали неправдоподобно и страшно среди великолепия нового дома.
Представьте себе воскресный вечер. За ярко освещенными окнами дворца на Пятой авеню бушует непогода.
Каупервуд уже несколько дней не отлучался из города и почти все время проводил в совещаниях с местными финансистами, которые отстаивали его интересы в законодательном собрании Иллинойса.
И Эйлин уже опять тешила себя мыслью, что, быть может, любовь не занимает главного места в жизни Каупервуда, быть может, чувство не имеет больше власти над ним.
В этот вечер Каупервуд был дома; он сидел в зимнем саду, среди своих любимых орхидей, и читал книгу, которую кто-то посоветовал ему прочесть, — дневники Бенвенуто Челлини. Временами он отрывался от чтения — мысли о его чикагских делах не давали ему покоя.
За окнами хлестал дождь, ярко освещенный асфальт Пятой авеню был залит потоками воды, а сумрачный парк за решеткой казался эскизом в манере Коро.
Эйлин в музыкальной комнате лениво наигрывала что-то на рояле.
Ее мысли бродили в прошлом. Польк Линд… вот уже полгода, как она ничего не слышала о нем. Уотсон Скит, скульптор, — он тоже исчез с ее горизонта.
Когда Каупервуд проводил вечер дома, Эйлин в силу давней привычки тоже никуда не уезжала и старалась быть поближе к нему.
Такова власть уклада, созданного привязанностью, — мы продолжаем подчиняться ему даже тогда, когда он уже утратил всякий смысл и цену.
— Какая страшная ночь! — сказала Эйлин, входя в зимний сад и слегка отодвигая парчовую штору.
— Да-а, скверная погода, — отвечал Каупервуд, когда она отошла от окна.
— Ты собиралась сегодня куда-нибудь?
— Нет, — отвечала Эйлин равнодушно.
Она снова вернулась было к роялю, но тотчас же встала, охваченная непонятной тревогой, и вышла в картинную галерею.
Остановившись перед «Святым семейством» Рафаэля, одним из последних приобретений Каупервуда, она задумалась, глядя на безмятежное лицо средневековой итальянской мадонны.
Богоматерь показалась ей хрупкой, бесцветной, бескостной — совсем безжизненной.