Дверь была заперта изнутри — вероятно, Эйлин там.
Каупервуд толкнул ее — да, дверь на запоре.
— Эйлин! — позвал он.
— Эйлин!
Ты здесь?
— Ответа не последовало.
Каупервуд прислушался.
Все было тихо.
— Эйлин! — повторил он.
— Ты здесь?
Что за нелепость, да отвечай же!
— Черт возьми! — пробормотал он, отступая на шаг. — Она и вправду, пожалуй, может выкинуть такую штуку! А что, если она уже… — Из-за двери не доносилось ничего, кроме сердитого щебета птиц, потревоженных, как видно, зажегшимся светом.
Пот выступил на лбу Каупервуда.
Он повертел ручку двери, позвонил и приказал слуге принести запасные ключи, стамеску и молоток.
— Эйлин! — крикнул он. — Если ты сию минуту не отопрешь дверь, я прикажу ее взломать.
Это сделать нетрудно.
Никакого ответа.
— А, черт побери! — воскликнул Каупервуд, уже не на шутку испуганный.
Слуга принес ключи.
Каупервуд нашел нужный ключ, но не смог вставить его в замочную скважину — мешал другой ключ, вставленный изнутри.
— Дайте мне большой молоток! Дайте стул! — крикнул Каупервуд.
Но, не дожидаясь, пока ему все это принесут, он вставил между створками двери стамеску, налег на нее, и дверь с треском распахнулась.
На мраморной скамье у края водоема, среди тропических птиц, мирно перепархивающих с ветки на ветку в нежно-розовых лучах искусственной зари, сидела Эйлин; лицо ее было бледно, волосы растрепаны, из левой руки, бессильно повисшей вдоль туловища, сочилась густая алая кровь и растекалась по полу у нее ног, словно роскошный бархатный ковер, уже начинавший слегка тускнеть по краям.
Каупервуд на мгновение застыл на месте.
Затем бросился к Эйлин, схватил ее руку, крикнул, чтобы послали за врачом, и, разорвав носовой платок, наложил жгут повыше раны.
— Как ты могла это сделать, Эйлин!
Чудовищно!
Посягнуть на свою жизнь!
Это не любовь.
Это даже не безумие.
Это просто глупость!
— Ты вправду больше не любишь меня? — спросила она.
— Как ты можешь спрашивать!
Нет, как ты только могла это сделать!
— Каупервуд был раздосадован, зол, рад, что она все-таки жива, пристыжен…
— Ты не любишь меня? — устало повторила она.
— Эйлин, замолчи!
Я не стану объясняться с тобой сейчас.
Надеюсь, ты больше нигде себя не поранила? — спросил он, ощупывая ее грудь и бока.
— Зачем же ты помешал мне умереть? — сказала она все так же безжизненно и устало.
— Все равно я умру.
Я хочу умереть.
— Ну, когда-нибудь ты, вероятно, умрешь, — ответил он. — Но не сегодня.
И я не думаю, чтобы тебе сейчас очень этого хотелось.
Нет, Эйлин, право, это все-таки слишком! Просто возмутительно!
Он выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз холодным, недоверчивым взглядом, который уже светился победой, даже торжеством.
Ну, конечно, как он и подозревал, — все это просто фокусы.
Она бы не покончила с собой.
Она ждала, что он придет и будет снова, как прежде, утешать и уговаривать ее.
Отлично.