Это все происки шайки Шрайхарта — Хэнда.
Мне известно, кто это проделывает, кто дергает за веревочки этих марионеток.
Газеты начинают тявкать, как только им крикнут: «Куси!»
Стоит Арнилу шевельнуть пальцем, и Хиссоп становится на задние лапки.
Мальчишка Мак-Дональд — на побегушках у Хэнда.
Они уже так зарвались, что готовы теперь на все, лишь бы свалить ненавистного Каупервуда.
Ну, так им это не удастся!
Я своего добьюсь.
Законодательное собрание примет законопроект, разрешающий продление концессий до пятидесяти лет, а губернатор его подпишет.
Уж я об этом позабочусь.
У меня по меньшей мере восемнадцать тысяч вкладчиков, все они хотят иметь какой-то толк от своих денег и будут его иметь.
А кроме того, разве другие не получают прибылей?
Можно подумать, что остальные компании не наживают от десяти до двенадцати процентов.
А мне почему нельзя?
Чем это повредит Чикаго?
Разве я не держу на работе двадцать тысяч рабочих и служащих и не плачу им приличную заработную плату?
Вся эта болтовня о правах населения, о каком-то долге перед народом яйца выеденного не стоит.
А много ли, позвольте вас спросить, думает мистер Хэнд о своем долге перед народом, когда набивает себе карман?
Или мистер Шрайхарт?
Или мистер Арнил?
К черту газеты! Я плюю на них!
Я знаю свои права.
Честные законодатели удовлетворят мое ходатайство о продлении срока концессии и не отдадут меня на растерзание акулам из чикагского муниципалитета.
Тем временем газеты стали не менее внушительной силой, чем сами господа политики.
Под высоким куполом Капитолия в Спрингфилде, в залах заседаний и кулуарах сената и палаты, в роскошных гостиницах и в сельских харчевнях — везде, где можно было подцепить хоть какой-нибудь слушок, — были их представители; они высматривали, вынюхивали, ловили каждую сплетню и наживали на этом столкновении двух сил славу и деньги.
Именно они подстрекнули некоторых олдерменов из числа «благонамеренных» созвать массовые митинги в своих избирательных округах.
Они призывали всех состоятельных лиц организоваться. Наконец сто наиболее видных чикагских граждан создали комитет под председательством Хэнда и Шрайхарта.
И вскоре в залах и кулуарах Капитолия в Спрингфилде и в вестибюлях больших отелей чуть ли не ежедневно начали появляться воинственно настроенные делегации священников, благонамеренных олдерменов и представителей вновь созданного комитета, которые увещевали, угрожали, ораторствовали и удалялись лишь затем, чтобы уступить место новой делегации.
— Ну, что вы скажете об этих паломничествах, сенатор? — спросил член палаты Гринаф у сенатора Джорджа Крисчена, наблюдая, как группа чикагских священников в сопровождении мэра города и нескольких наиболее почтенных граждан шествовала через ротонду, направляясь к залу заседаний железнодорожного комитета, где при закрытых дверях происходило обсуждение пресловутого законопроекта.
— Не кажется ли вам, что они свидетельствуют о величии нашего гражданского духа и крепости моральных устоев?
— Гринаф сплел пальцы на животе и с елейно-ханжеским видом возвел глаза к небу.
— Как же, как же, дорогой пастор, — без тени улыбки ответствовал безбожник Крисчен — маленький, жилистый человечек, с быстрыми, как у хорька, глазами и желтоватым восковым лицом, украшенным жиденькими усиками и козлиной бородкой.
— Но не забывайте, что господь бог призвал и нас выполнить свой долг.
— Истинно так, — отозвался Гринаф, — мы должны творить добро не покладая рук.
Жатва обильна, а жнецов мало.
— Тише, тише, дорогой пастор.
Не пересаливайте.
Этак вы, пожалуй, заставите меня прослезиться, — отвечал Крисчен, и достойная пара разошлась в разные стороны, обменявшись сочувственными улыбками…
Однако попытки всех этих миротворцев успокоить газеты ни к чему не привели.
Проклятые газеты!
Их репортеры были и тут, и там, и повсюду: они ловили на лету обрывки разговоров, слухи, разоблачали какие-то воображаемые заговоры.
Никогда еще граждане города Чикаго не получали столь наглядных уроков по искусству политической интриги, никогда перед ними не раскрывались с такой откровенностью все тонкости этого искусства, вся его подноготная.
Председатель сената и спикер палаты представителей были отмечены особым вниманием газет — каждому из них было сделано соответствующее предостережение, дабы они не забывали о своем долге.
Уже входило в обычай посвящать целую газетную полосу работе законодательного собрания.
Каупервуд теперь уже открыто выступил на арену — наглый, вызывающий, неумолимо логичный, с горящим уверенностью взором, — и, как всегда, сила его личности подчиняла себе людей.
Он сбросил маску незаинтересованности, — если допустить, что когда-либо носил ее, — приехал в Спрингфилд и занял роскошные апартаменты в одной из лучших гостиниц.
Подобно генералу перед решительной схваткой, он делал смотр своим войскам.
Теплыми июньскими ночами, когда улицы Спрингфилда затихали и бескрайные равнины Иллинойса, раскинувшиеся на сотни миль вокруг, утопали в серебристом сиянии луны, а сельские жители мирно почивали в своих скромных жилищах, Каупервуд часами совещался со своими юристами и с представителями законодательного собрания.
Ну, как не пожалеть этих бедняг, этих сельских простаков, попавших в законодательное собрание и теперь раздираемых непримиримыми противоречиями — алчным желанием полуузаконенной и легкой наживы, с одной стороны, и страхом, что их объявят предателями интересов народа, — с другой.
Да, для многих провинциальных депутатов, еще никогда не державших в руках даже двух тысяч долларов, это была поистине душераздирающая дилемма.