Люди для него лишь пигмеи, рабы, обреченные тащить на своем горбу величественный трон, на котором он восседает.
Еще ни разу в жизни Фрэнк Каупервуд не снизошел до прямого и честного обращения к населению, когда ему нужно было что-либо от него получить.
Так, в Филадельфии он стремился завладеть конкой мошенническим путем — через подкупленного им городского казначея.
В Чикаго повторились те же попытки — с помощью взяток завладеть наиболее доходными предприятиями города, использовать их в своих корыстных целях, тогда как они должны были служить на благо общества.
Фрэнк Алджернон Каупервуд не верит в силу народа, не возлагает на него никаких надежд.
Общество для него — это только нива, с которой он хочет снимать обильную жатву.
Он мысленно видит перед собой ряды согбенных спин: люди повержены на колени, в грязь. Они склонились ниц, припав лицом к земле, а он шагает по этим согбенным спинам — вперед, к господству.
В тайниках своей души он не признает никого и ничего, кроме себя.
Он сторонится масс, боясь, как бы нужда и нищета не отбросили на него мрачной тени, не потревожили его эгоистического благополучия.
Фрэнк Алджернон Каупервуд не верит в народ!»
Это грозное обличение, прогремевшее в спрингфилдских газетах в момент, когда в законодательном собрании шли решающие бои, и подхваченное чикагской прессой, а затем и другими газетами, произвело сильное впечатление на Беренис.
Она думала о Каупервуде — о том, как он ведет этот отчаянный поединок, разъезжает из Нью-Йорка в Чикаго и обратно, строит свой великолепный дворец, собирает картины, воюет с Эйлин, — и мало-помалу он превращался в ее глазах в существо почти легендарное, приобретая черты не то сверхчеловека, не то полубога.
Как же можно требовать от него, чтобы он шел проторенным путем, подчинялся каким-то раз навсегда установленным трафаретным правилам?
Это невозможно, и этого никогда не будет!
И этот-то человек добивается как милости ее расположения, благодарен ей за каждую мимолетную улыбку, готов покорно исполнять все ее прихоти и капризы.
Что ни говорите, а любая женщина таит в сердце мечту о герое — своем будущем избраннике.
Если одни люди создают себе идолов из камня или полена, то другим требуется какое-то подобие настоящего величия. И в том и в другом случае налицо языческое обожествление иллюзии.
Беренис ни в какой мере не смотрела еще на Каупервуда, как на своего будущего возлюбленного, но его недозволенное преклонение льстило ей. Как-никак, это была дань со стороны человека, сумевшего, по-видимому, приковать к себе взоры целого света.
А Каупервуд между тем, видя, что пожар грандиозной битвы, которую он вел на Среднем Западе, озарил уже столбцы нью-йоркских газет и они начинают обвинять его в подкупах, лжесвидетельствах, в попытках попрать волю народа и прочее и прочее, почел за лучшее забежать вперед и оправдать себя в глазах Беренис.
Навещая ее дома или сопровождая в театр, он мало-помалу поведал ей всю историю своей чикагской борьбы.
Он очертил перед ней характеры Хэнда, Шрайхарта и Арнила, описал зависть и мстительность этих людей, побуждавшие их так упорно бороться против его деятельности в Чикаго.
— Не родилось еще такого человека, который мог бы добиться чего-нибудь в чикагском муниципалитете, не прибегая к взятке, — сказал Каупервуд.
— Кто выложит деньги на бочку, тот и получит то, что ему нужно.
— Он рассказал Беренис, как Трумен Лесли Мак-Дональд безуспешно пытался выжать из него пятьдесят тысяч долларов, а потом газеты, кстати сказать, значительно расширили круг своих подписчиков и нажили немалые деньги, избрав его своей мишенью.
Он откровенно признался ей в том, как был отвергнут светскими кругами Чикаго, приписав это отчасти бездарности Эйлин, отчасти тому, что он сам, как некий Прометей, бесстрашно бросал вызов обществу.
— Я справлюсь с ними и теперь, — торжественно заявил он Беренис, когда они завтракали как-то раз в полупустом зале ресторана «Плаца».
Его холодные серые глаза отражали в эту минуту всю неукротимость его духа.
— Губернатор не подписал еще законопроекта о предоставлении мне долгосрочных концессий (разговор этот происходил в то время, когда спрингфилдский этап борьбы еще не был закончен), но он его подпишет.
Тогда мне останется только выиграть одно последнее сражение.
Я должен объединить все чикагские трамвайные линии в одной системе управления.
Я мог осуществить это лучше, чем кто-либо другой.
А потом, если уж непременно нужно, чтобы город сам владел этим хозяйством, он может купить их у меня.
— И тогда? — спросила Беренис мягко, польщенная оказанным ей доверием.
— О, не знаю еще.
Вероятно, поселюсь за границей.
Моя судьба, мне кажется, не слишком занимает вас.
Буду пополнять свою коллекцию…
— Ну, а если вы потерпите поражение?
— Это невозможно, — ответил он холодно.
— Кроме того, при любых обстоятельствах мне хватит средств до конца жизни.
Я уже устал слегка от всей этой кутерьмы.
Он улыбнулся, но Беренис видела ясно, что мысль о возможности поражения омрачила его.
Его душа жаждала победы, победы во что бы то ни стало.
Этот разговор произвел сильное впечатление на Беренис — ведь имя Фрэнка Алджернона Каупервуда привлекало сейчас к себе всеобщее внимание.
А тем временем пришли в действие и еще некие зловещие силы, и это тоже лило воду на его мельницу.
Мало-помалу миссис Картер и Беренис стали замечать, что ультраконсервативные дома перестают посылать им приглашения.
Беренис была слишком заметной фигурой, чтобы о ней можно было просто позабыть.
Месяцев пять спустя после случая с Билзом Чэдси, на торжественном завтраке у Хэггерти, какой-то заезжий гость из Цинциннати указал миссис Хэггерти на Беренис: об этой особе, сказал он, начинают ходить странные слухи.
Миссис Хэггерти написала друзьям в Луисвиль и получила требуемые сведения.
А вскоре после этого состоялся званый вечер в честь первого выезда в свет Джеральдины Борджа, и Беренис — школьная подруга ее сестры — была странным образом забыта.