— Послушайте, Баудэн, вы — мой друг.
Я вижу — вы встречаетесь с этой особой, мисс Флеминг.
Я, конечно, не знаю, как далеко у вас зашло, и не хочу быть навязчивым, но скажите — достаточно ли хорошо вы осведомлены обо всем, что касается этой дамы?
— Что вы имеете в виду? — спросил Баудэн.
— Будьте добры высказаться яснее.
— О, прошу прощенья, дружище.
Я не хочу вас обидеть, поверьте.
Вы же меня знаете… Старая дружба, колледж и всякое такое прочее… Словом, послушайтесь моего совета: наведите справки, пока не поздно.
Вы можете услышать кое-что.
Если это правда, вам следует знать.
Если нет — нужно пресечь эти сплетни.
Быть может, я ошибся — тогда готов держать ответ.
Но, говорю вам, я слышал толки.
Словом, с самыми лучшими намерениями, старина, поверьте.
Наводятся справки.
Ревнивые, завистливые языки работают вовсю.
Всем известно, что мистер Баудэн должен, как-никак, унаследовать три миллиона.
В результате — крайне неотложный отъезд куда-то, и Беренис, сидя перед зеркалом, недоуменно спрашивает себя: что это такое?
Какие толки идут за ее спиной?
Как все это дико!
Ну что ж, она молода и красива.
Найдутся другие.
Но все же… она могла бы, кажется, полюбить Баудэна.
У него такой легкий, беззаботный нрав и какая-то бессознательная артистичность… Право же, она была о нем лучшего мнения.
Но Беренис не пала духом.
Она держалась замкнуто, надменно, чуть-чуть грустила порой, порой была безудержно весела, но даже в эти минуты веселости ее все чаще и чаще охватывало теперь странное ощущение тщеты и призрачности всего существующего.
Как, однако, все неверно в этой жизни!
Лишите цветок воздуха и света, и он увянет.
Поступок ее матери уже не казался теперь Беренис таким непостижимым, как прежде.
В конце концов разве это не дало ей средства удержаться на какой-то ступеньке социальной лестницы и сохранить для своей семьи положение в свете?
Красота быстротечна, как сон, и так же иллюзорна, а человеческая личность со всеми ее достоинствами не имеет, как видно, большой цены. Ценится другое — происхождение, богатство, уменье избежать роковых случайностей и сплетен.
Губы Беренис презрительно кривились.
Что ж, жизнь нужно, как-никак, прожить.
Нужно уметь притворяться и лгать — вот и все.
Молодость оптимистична, а Беренис при своем зрелом не по летам уме была еще очень молода.
Жизнь казалась ей азартной игрой, таящей в себе много возможностей. Главное в этой игре — не упустить удачу.
Взгляды Каупервуда находили теперь отклик в ее душе.
Человек должен сам строить свою жизнь, делать себе карьеру, иначе его удел — унылое и безрадостное существование на задворках чужого успеха.
Если свет так мелочен и капризен, если люди так тупы — что ж, она знает, что нужно делать.
Жизнь принадлежит ей, и она сумеет ее прожить. Деньги — вот что должно ей в этом помочь.
К тому же Каупервуд день ото дня казался ей все более привлекательным. «Он и в самом деле очень мил», — думала Беренис.
Он был несравненно интереснее большинства окружавших ее людей. В нем чувствовалась сила.
Беренис была неестественно весела эти дни, словно хотела крикнуть всем:
«Победа останется за мной!»
61. КАТАСТРОФА
Теперь Чикаго грозило то, чего он больше всего страшился.
Гигантская монополия, подобно осьминогу охватившая город своими щупальцами, готовилась задушить его, и грозная опасность эта воплотилась в лице Фрэнка Алджернона Каупервуда.
Найдя опору в исполинской мощи банкирского дома «Хэкелмайер, Готлеб и К°», Каупервуд стал подобен монументу, воздвигнутому на вершине скалы.
Для осуществления всех его мечтаний ему оставалось только получить концессию на пятьдесят лет, а даровать ему эту концессию должны были сорок восемь олдерменов, из общего числа шестидесяти восьми — в том случае, если мэр ее не подпишет.
Вот когда восторжествует упорство, с которым он добивался своего, невзирая на все препятствия!