Кто-то там сказал, будто мы произошли от обезьяны; какой вздор! А впрочем, может быть, так оно и есть.
Ревущие в просторах океана зеленоватые громады волн внушали Эйлин почтение и страх, но не тот благоговейный трепет, который они будят в душе поэта.
Пароход вполне надежен. Капитан, в синем мундире с золотыми пуговицами, такой любезный и предупредительный, сам сообщил ей это за столом.
Эйлин полагалась на капитана.
А кроме того, возле нее всегда был Каупервуд, настороженно, но без страха взиравший на величественное зрелище разбушевавшейся стихии и ни словом не обмолвившийся о том, на какие мысли оно его наводило.
В Лондоне благодаря письмам, которыми их снабдил Эддисон, Каупервуды получили несколько приглашений в оперу, на званые обеды, в Гудвуд — провести конец недели и побывать на скачках.
Они катались в колясках, фаэтонах, кабриолетах.
На воскресенье новые знакомые пригласили Каупервудов в свой плавучий домик на Темзе.
Хозяева-англичане, смотревшие на это знакомство как на способ установить связь с финансовыми кругами Америки, были с ними учтивы, но и только.
Эйлин интересовало все: присмотревшись к манерам людей, к порядкам в домах, к прислуге, она сразу же разочаровалась в Америке, — там все не так, все нуждается в коренных переменах.
— Нам предстоит прожить с тобой в Чикаго еще много лет, Эйлин, так что не увлекайся, — предостерегал ее Каупервуд.
— Неужели ты не видишь, что эти люди терпеть не могут американцев?
Поверь, если бы мы жили здесь постоянно, они бы нас к себе на порог не пустили. Во всяком случае сейчас.
Мы здесь проездом, только поэтому они с нами и любезны.
Каупервуду это было совершенно ясно.
А у Эйлин совсем закружилась голова.
Она только и знала, что переодевалась.
В Хайд-парке, где она ездила верхом и каталась в кабриолете, в «Кларидже», где Каупервуды остановились, на Бонд-стрит, где она ходила по магазинам, мужчины глядели на нее в упор, а чопорные, консервативные, скромные в своих вкусах англичанки только поднимали глаза к небу.
Каупервуд все это видел, но молчал.
Он любил Эйлин и пока что не желал для себя лучшей жены, — как-никак, она очень хороша собой.
Если ему удастся упрочить ее положение в чикагском обществе, этого на первых порах будет достаточно.
Проведя три недели в Лондоне, где Эйлин отдала дань всему, чем издавна славится и гордится старая Англия, Каупервуды отправились в Париж.
Здесь Эйлин овладел уже почти ребяческий восторг.
— Ты знаешь, — серьезно заявила она Каупервуду на следующее же утро, — я теперь убедилась, что англичане совсем не умеют одеваться… Даже самые элегантные из них только подражают французам.
Возьми хотя бы тех мужчин, что мы видели вчера в «Кафе дез Англэ».
Ни один англичанин не сравнится с ними.
— У тебя, дорогая моя, экзотический вкус, — отвечал Каупервуд, повязывая галстук, и покосился на нее со снисходительной усмешкой.
— Французская элегантность — это уже почти фатовство.
Я подозреваю, что некоторые из этих молодых людей были в корсетах.
— Ну и что ж такого?
Мне это нравится.
Уж если щеголять, так щеголять.
— Я знаю, что это твоя теория, детка, но во всем надо знать меру.
Иногда полезно выглядеть и поскромнее.
Не следует очень уж отличаться от окружающих, даже в выгодную сторону.
— Знаешь что, — сказала она вдруг, глядя на него, — а ведь ты когда-нибудь станешь страшным консерватором, не хуже моих братцев.
Она подошла к Каупервуду, поправила ему галстук и пригладила волосы.
— Кому-нибудь из нас надо же быть консерватором для блага семьи, — шутливо заметил он.
— А впрочем, я еще не уверена, что это будешь ты, а не я.
— Какой сегодня чудесный день.
Взгляни, как хороши эти белые мраморные статуи.
Куда мы поедем — в Клюни, в Версаль или в Фонтенебло?
Вечером надо бы сходить во Французскую комедию, посмотреть Сарру Бернар.
Эйлин была счастлива и весела.
Какое блаженство путешествовать с Каупервудом в качестве его законной жены.
В эту поездку жажда удовольствий, интерес к искусству и твердая решимость завладеть всем, что может дать ему жизнь, пробудилась в Каупервуде с новой силой.
В Лондоне, Париже и Брюсселе он познакомился с крупными антикварами.
Его представление о старых школах живописи и великих мастерах прошлого значительно расширилось.
Один лондонский торговец, сразу распознавший в Каупервуде будущего клиента, пригласил его и Эйлин посмотреть некоторые частные собрания и представил «иностранца, интересующегося живописью», кое-кому из художников — лорду Лейтону, Данте Габриэлю Россетти, Уистлеру.
Для них Каупервуд был лишь самоуверенным, сдержанным, учтивым господином с несколько старомодными вкусами.