Правда, за последние дни она как будто стала выказывать ему чуть-чуть больше сердечности, но что было тому причиной?
Снисходительное сочувствие, быть может? Или признательность?
Едва ли другие более нежные чувства могли пробудиться в ней, с горечью думал Каупервуд.
Заглядывая в будущее, он мрачно говорил себе, что должен бороться, бороться до конца, что бы ни случилось, а потом…
Так он сидел в одиночестве своей огромной библиотеки, и только звонки телефона нарушали время от времени безрадостное течение его дум. Но вот кто-то позвонил у парадного входа, и слуга, подавая Каупервуду визитную карточку, доложил, что какая-то молодая особа ожидает его внизу и не сомневается, что будет немедленно принята.
Каупервуд взглянул на карточку, вскочил и бросился вниз по лестнице, спеша к той, что была ему сейчас нужнее всех на свете.
Трудно бывает порой проследить весь сложный и запутанный ход тончайших, едва уловимых перемен, которые постепенно совершаются в сознании человека и приводят его в конце концов к душевному компромиссу.
Когда Беренис Флеминг впервые увидела Каупервуда, она сразу почувствовала исходящую от него силу и поняла, что имеет дело с личностью незаурядной.
С тех пор мало-помалу ему удалось привить ей взгляды довольно рискованные и опасные с точки зрения тех условностей, в которых она была воспитана, — стремление к свободе поступков и презрение к общепринятым нормам поведения и морали.
Затем, мысленно следуя за ним во всех перипетиях чикагской борьбы, Беренис невольно была захвачена грандиозностью его замысла: она видела, что Каупервуд был на пути к тому, чтобы стать одним из финансовых гигантов мира.
Во время его последних наездов в Нью-Йорк он, казалось, весь был во власти своей честолюбивой мечты, но Беренис читала в его глазах, что венцом всех его стремлений является она сама.
Так он уверял ее однажды.
И, наконец, Каупервуд всегда был щедр, покорен ей, предан и терпелив.
И вот Беренис приехала под вечер в Чикаго, остановилась у своих друзей в отеле Ришелье и теперь предстала перед Каупервудом.
— Так это вы, Беренис! — воскликнул Каупервуд, широким сердечным жестом протягивая ей руку.
— Когда вы приехали в город и что привело вас сюда?
— Он вспомнил вдруг, как молил ее однажды — тотчас, любым путем, дать ему знать, если в ее отношении к нему произойдет перемена.
И вот она здесь, перед ним — с какой целью?
Ему бросился в глаза туалет Беренис — коричневый шелковый костюм, отделанный бархатом. Как он подчеркивает ее мягкую кошачью грацию!
— Вы привели меня сюда, — сказала Беренис. В словах ее прозвучал и едва уловимый вызов и признание себя побежденной.
— Я прочла вечерние газеты и подумала, что, быть может, я и в самом деле нужна вам сейчас.
— Вы хотите сказать?.. — начал Каупервуд и умолк.
Глаза его загорелись.
— Да, я согласна.
К тому же, рано или поздно, мне ведь придется расплачиваться с вами.
— Беренис! — воскликнул он с упреком.
— Нет, нет, я не то сказала, — поспешно поправилась Беренис.
— Не сердитесь!
Мне кажется, я теперь лучше понимаю вас.
Ну, словом, — весело добавила она, словно стараясь себя подбодрить, и голос ее зазвенел, — я теперь сама так хочу.
— Беренис!
Это правда?
— Разве вы не видите? — спросила она.
— Что ж, тогда… — сказал он, улыбаясь и протягивая к ней руки, и, к его изумлению, она сделала шаг вперед.
— Я сама не понимаю, что со мной, — проговорила она скороговоркой, приглушенным голосом, с трудом подавляя волнение. — Но я не могла больше оставаться вдали от вас.
Мне все казалось, что вы на этот раз можете потерпеть поражение.
И, если это случится, я хочу, чтобы вы уехали отсюда куда-нибудь — в Лондон или в Париж… В свете нас не поймут, конечно, но теперь я смотрю на все иначе.
— Беренис!
— Он нежно гладил ее щеки и волосы.
— Нет, повремените еще.
И вам придется теперь позабыть о других дамах, иначе я возьму свое слово обратно.
— Никто, никто мне теперь не нужен, кроме вас.
Вы должны разделить со мной все, что я имею…
В ответ Беренис…
Как странно выглядят мечты, когда они претворяются в действительность!
ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД
Человечество одурманено религией, тогда как жить нужно учиться у жизни, и профессиональный моралист в лучшем случае фабрикует фальшивые ценности.
В конечном итоге бог или созидательная сила — не что иное, как стремление к равновесию, которое для человечества находит свое приблизительное выражение в общественном договоре.
Примечательность этой силы заключается в том, что она порождает отдельные личности во всем их бесконечном и ослепительном многообразии, а также порождает массы с присущими им проблемами.
Но и тут рано или поздно неизбежно наступает равновесие, когда массы подчиняют себе отдельную личность или отдельная личность — массы… на какой-то срок.