Каупервуды познакомились домами и с богатым меховщиком Станиславом Хоксема, и с оптовым торговцем мукой Дьюэйном Кингслендом, с мясоторговцем-экспортером Уэбстером Израэлсом, ювелиром Брэдфордом Кэнда.
Все эти семейства пользовались некоторым весом в обществе.
Все они имели недурные особняки и недурные доходы, — с ними приходилось считаться.
Разница между Эйлин и большинством этих дам была примерно та же, что между реальностью и иллюзией.
Но это требует некоторого пояснения.
Чтобы понять умонастроения женщин того времени, следует мысленно обратиться к периоду средневековья, когда главенствующая роль принадлежала церкви и талантливые, но далекие от жизни поэты окружали женщину мистическим ореолом.
С той поры девушки и женщины возомнили, что они созданы из другого, более благородного материала, чем мужчины, что их призвание — возвышать и облагораживать вторую половину рода человеческого и что их благосклонность — бесценнейший дар на свете.
Эта розовая романтическая дымка, не имеющая ничего общего с понятием личной добродетели, привела к самовозвеличению некоторых женщин, вообразивших себя чуть ли не святыми и сверху вниз взиравших на мужчин, а подчас и на других женщин.
В атмосферу, насквозь пропитанную этой нелепой иллюзией, и попала Эйлин в Чикаго.
Дамы, с которыми она познакомилась, витали в выдуманном ими мире.
Они почитали себя неземными созданиями, вроде тех, что увековечила религиозная живопись и поэзия.
В своих мужьях они стремились видеть образец нравственности, воплощение идеала, от других женщин требовали незапятнанной чистоты.
Эйлин, пылкая и непосредственная, подняла бы их на смех, если бы ей дано было это понять.
Но она ровно ничего не понимала и чувствовала себя в присутствии этих женщин неловко и неуверенно.
Возьмем, к примеру, миссис Симс, горячую почитательницу миссис Мэррил.
Получить приглашение к Мэррилам на обед, чай или завтрак, прокатиться по городу с миссис Мэррил было верхом блаженства для миссис Симс.
Она любила повторять bon mots[3] своего кумира, рассуждать о ее удивительной образованности, рассказывать, как люди будто бы отказывались верить, что это жена такой посредственности, как Энсон Мэррил, — словом, все те принятые в свете пошлости, начало которым, вероятно, было положено еще дамами древнего Египта и Халдеи.
Сама миссис Симс была заурядная, ничем не примечательная карьеристка — довольно ловкая, довольно миловидная и элегантная.
Две маленькие дочки Симсов, соответственно требованиям того времени, были уже обучены всем тонкостям светского обхождения, — они радовали родителей умением принимать изящные позы, мило улыбаться, грациозно приседать.
Приставленная к ним няня ходила в форме, а гувернантка была необычайно важной.
Сама миссис Симс вела себя очень надменно, считалась только с теми, кто стоял выше ее на социальной лестнице, и от всей души презирала тот заурядный мир, в котором вынуждена была прозябать.
Пригласив Каупервудов на обед, миссис Симс тут же постаралась выведать у Эйлин что-нибудь о ее прошлом: не знавала ли она в Филадельфии Артура Ли и его жену, супругов Дрейк, Роберту Уилинг и семейство Уокеров?
Миссис Симс сама с ними знакома не была, а только слышала о них от миссис Мэррил — повод вполне достаточный, чтобы пустить эти имена в ход.
Эйлин сразу насторожилась и, спасения ради, стала лгать, уверяя миссис Симс, что знакома со всеми этими людьми. Впрочем, в какой-то мере это было правдой: до того как распространился слух о связи Эйлин с Каупервудом, они с ней раскланивались.
Такое сообщение несколько успокоило миссис Симс.
— Я непременно расскажу об этом Нелли, — воскликнула она, называя миссис Мэррил уменьшительным именем, чтобы показать, как близко они знакомы.
Эйлин очень боялась, что если так пойдет дальше, то скоро весь город узнает, что Каупервуд сидел в тюрьме, что, прежде чем стать его женой, она была его любовницей и фигурировала в его бракоразводном процессе в качестве соответчицы — хотя имя ее и не упоминалось.
Спасти Эйлин могли только ее красота и богатство Каупервуда, больше ей не на что было надеяться.
Однажды на обеде у Кингслендов миссис Кэнда спросила Эйлин — как той показалось, весьма многозначительно — не была ли она знакома в Филадельфии с ее приятельницей, миссис Шюлер Эванс?
Эйлин не на шутку перепугалась.
— Тебе не кажется, что миссис Кэнда, а может быть, и не ей одной, многое известно о нас? — спросила она Каупервуда по пути домой.
— Весьма возможно, а впрочем, не знаю, — отвечал он подумав.
— На твоем месте я не стал бы особенно тревожиться.
Если ты будешь постоянно об этом думать и волноваться, они скорее заподозрят, что у нас что-то не ладно.
Я во всяком случае не скрывал и скрывать не собираюсь, что сидел в Филадельфии в тюрьме.
Это все было подстроено. Никто не имел права сажать меня туда.
— Ну, конечно, дорогой! — сказала Эйлин. — Даже если здесь что-нибудь и пронюхали — беда не велика.
Что особенного в конце концов.
Мало ли у кого что было до брака.
— Все сводится к тому, примут ли они нас в свой круг.
Не примут, — ну что ж, ничего не поделаешь.
Нам нужно достроить дом и дать им возможность проявить свою доброжелательность.
А не захотят — есть и другие города.
В Нью-Йорке с деньгами мы добьемся чего угодно, поверь мне.
Мы можем и там выстроить себе дворец и всех заставить с собой считаться, — для этого нужны только деньги. А деньги у нас будут, об этом беспокоиться нечего, — добавил он после недолгого молчания.
— Я наживу здесь миллионы, нравится им это или не нравится, а потом… потом увидим.
Не тревожься.
Нет такой беды на свете, которой нельзя помочь деньгами, в этом я давно убедился.
И Каупервуд крепко стиснул зубы, как делал всегда, принимая бесповоротное решение.
Впрочем, это не помешало ему взять руку Эйлин и ласково ее пожать.