Быть для своего избранника всем, быть единственной и неповторимой, заполнить собою все его помыслы и чувства — на меньшее Рита не хотела согласиться, она слишком высоко себя ценила. Поэтому, когда с годами Гарольд начал изменять ей, сначала в мечтах, а потом и на самом деле, терпение Риты истощилось.
Она вела счет его увлечениям: молоденькая девушка, которой он давал уроки музыки, студентка из школы живописи, жена банкира, в доме у которого Гарольд иногда выступал.
Узнав об очередной измене, Рита замыкалась в себе и угрюмо молчала или уезжала к родным. Гарольд униженно каялся, плакал, бурные сцены заканчивались пылким примирением, а потом все начиналось сначала.
Такова жизнь!
Потеряв веру в талант Гарольда, Рита перестала его ревновать, но ей было досадно, что ее чары уже не властны над ним и что он смеет обращать внимание на других женщин.
Под сомнение ставилась ее красота, а она все еще была красива.
Ниже ростом, чем Эйлин, и не такая крупная, Рита была более пышной, округлой и казалась нежнее и женственней.
Полнота ее красила, но, в сущности, она не была хорошо сложена, зато в изменчивом выражении глаз, в линии рта, в ее неожиданных фантазиях и мечтательности таилась какая-то чарующая прелесть.
Она стояла выше Эйлин по развитию, лучше понимала живопись, музыку, литературу, лучше разбиралась в событиях дня и в любви была куда более загадочной и обольстительной.
Она знала много любопытного о цветах, драгоценных камнях, насекомых, птицах, помнила имена героев художественных произведений, читала на память и прозу и стихи.
Когда Каупервуды познакомились с Сольбергами, те все еще снимали студию во Дворце нового искусства и, по-видимому, наслаждались безоблачным семейным счастьем. Правда, дела у Гарольда шли неважно, он уже на все махнул рукой и плыл по течению.
Первая встреча состоялась за чаем у Хатштадтов, с которыми Каупервуды сохранили дружеские отношения.
Гарольд играл, и Эйлин, — Каупервуда в этот день с ней не было, — решив, что Сольберги люди интересные, а ей необходимо развлечься, пригласила их к себе на музыкальный вечер.
Те воспользовались приглашением.
Каупервуд с первого взгляда разгадал Сольберга.
«Неустойчивая, эмоциональная натура, — подумал он, — и, вероятно, слишком слабоволен и ленив, чтобы из него когда-нибудь вышел толк!»
Тем не менее скрипач ему понравился.
Подобно фигуркам на японских гравюрах, Сольберг был любопытен как характер, как тип.
Каупервуд встретил его очень любезно.
— Миссис Сольберг, я полагаю, — сказал он, почтительно склоняясь перед Ритой, спокойную грацию и вкус которой он сразу оценил.
Она была в скромном белом платье с голубой отделкой — по верхнему краю кружевных оборок была пропущена узенькая голубая лента.
Ее обнаженные руки и плечи казались удивительно нежными.
А живые серые глаза глядели ласково и шаловливо, как у балованного ребенка.
— Вы знаете, — щебетала она, капризно выпячивая хорошенькие губки, как всегда это делала, когда что-нибудь рассказывала, — я уж думала, мы никогда сюда не доберемся.
На Двенадцатой улице — пожар (она произнесла «пажай»), и никак не проедешь, столько там машин.
А дым какой! Искры!
И пламя из окон.
Огромные багровые языки — знаете, почти оранжевые с черным.
Это красиво — правда?
Каупервуд был очарован.
— Очень даже, — весело согласился он с тем благодушным и снисходительным видом, с каким взрослые говорят с детьми.
Он и в самом деле почувствовал какую-то отеческую нежность к миссис Сольберг, она казалась такой наивной, юной и в то же время бесспорно обладала и характером и индивидуальностью.
Лицо и плечи необыкновенно хороши, думал он, скользя по ней взглядом.
А миссис Сольберг видела перед собой только элегантного, холодного, сдержанного человека, — судя по всему, очень энергичного, — с блестящими, проницательными глазами.
«Да, это не Гарольд! — думала она. — Тот никогда ничего не добьется в жизни, даже известности».
— Как хорошо, что вы взяли с собой скрипку, — говорила между тем Эйлин Гарольду в другом углу гостиной.
— Мне очень хотелось послушать вас.
— Вы слишком любезны, — отвечал Сольберг, слащаво растягивая слова.
— Как у вас красиво тут: какие чудесные книги, нефрит, хрусталь…
Эйлин нравилась его мягкая податливость.
Он похож на впечатлительного, балованного мальчика, подумала она. Его должна была бы опекать какая-нибудь сильная, богатая женщина.
После ужина Сольберг играл.
Высокая фигура, глаза, устремленные в пространство, волосы, спадающие на лоб, — весь облик музыканта заинтересовал Каупервуда, но миссис Сольберг интересовала его больше, и взгляд его то и дело обращался на нее.
Он смотрел на ее руки, порхавшие по клавишам, на ямочки у локтя.
Какой восхитительный рот и какие светлые пушистые волосы!
Но главное — за всем этим чувствовалась индивидуальность, определенная душевная настроенность, которая вызывала у Каупервуда сочувственный отклик, более того — страстное влечение.
Такую женщину он мог бы полюбить.
Она чем-то напоминала Эйлин, когда та была на шесть лет моложе (Эйлин теперь исполнилось тридцать три, а миссис Сольберг двадцать семь), только Эйлин была более рослой, сильной, здоровой и будничной.
Миссис Сольберг — словно раковина тропических морей, — пришло ему в голову сравнение, — нежная, теплая, переливчатая.
Но в ней есть и твердость.