Он еще не встречал в обществе подобной женщины.
Такой притягательной, пылкой, красивой.
Каупервуд до тех пор смотрел на нее, пока Рита, почувствовав на себе его взгляд, не обернулась и лукаво, одними глазами, не улыбнулась ему, строго поджав губы.
Каупервуд был покорен.
Может ли он на что-то надеяться, — было теперь единственной его мыслью.
Означает ли эта неуловимая улыбка что-нибудь, кроме светской вежливости?
Вероятно, нет. Но разве в такой натуре, богатой, пылкой, нельзя пробудить чувство?
Каупервуд воспользовался тем, что Рита встала из-за рояля, чтобы спросить:
— Вы любите живопись?
Не хотите ли посмотреть картинную галерею? — и предложил ей руку.
— Когда-то я думала, что буду знаменитой художницей, — с кокетливой ужимкой и, как показалось Каупервуду, удивительно мило сказала миссис Сольберг.
— Забавно! Правда?
Я даже послала отцу рисунок с трогательной надписью:
«Тому, которому я всем обязана», Надо видеть рисунок, чтобы понять, как это смешно.
И она тихо засмеялась.
Каупервуд весело вторил ей, чувствуя, как жизнь вдруг заиграла новыми красками.
Смех Риты освежал, словно летний ветерок.
— Это Луини, — сказал он, невольно понижая голос, когда они вошли в галерею, освещенную мягким сиянием газовых рожков. — Я купил его прошлой зимой в Италии.
Перед ними было «Обручение св. Екатерины».
Каупервуд молчал, пока она разглядывала тонкие черты святой, которым художник сумел придать выражение неземного блаженства.
— А вот, — продолжал он, — мое самое ценное приобретение — Пинтуриккьо. Они остановились перед портретом известного своим коварством Цезаря Борджиа.
— Какое необыкновенное лицо! — простодушно заметила миссис Сольберг.
— Я не знала, что существует его портрет.
Он сам похож на художника, вы не находите?
— Рита, конечно, слышала о кознях и преступлениях Цезаря Борджиа, но никогда не читала его жизнеописания.
— Он и был художником в своем роде, — отвечал с иронической улыбкой Каупервуд, которому в свое время, когда он покупал портрет, рассказали во всех подробностях и о Цезаре Борджиа и об его отце — папе Александре VI.
С тех пор его и стала интересовать история семейства Борджиа.
Впрочем, миссис Сольберг вряд ли уловила скрытую в его словах иронию.
— А вот миссис Каупервуд, — заметила Рита, переходя к портрету, написанному Ван-Беерсом.
— Эффектная вещь! — добавила она тоном знатока, и эта наивная самоуверенность показалась Каупервуду очень милой: он считал, что женщина должна быть самонадеянной и немного тщеславной.
— Какие сочные краски!
И этот сад и облака — очень удачный фон.
Она отступила на шаг, и Каупервуд, занятый только ею, залюбовался изгибом ее спины и профилем.
Какая гармония линий и красок!
«Движенье каждое сплетается в узор», — хотелось ему процитировать, но вместо этого он сказал:
— Портрет писался в Брюсселе.
А облака и вазу в нише художник написал потом.
— Превосходный портрет, — повторила миссис Сольберг и двинулась дальше.
— А как вам нравится Израэльс?
Картина называлась
«Скромная трапеза».
— Очень нравится, — отвечала она. — И ваш Бастьен-Лепаж тоже. (Она имела в виду «Кузницу»).
Но мне кажется, что старые мастера у вас более интересны.
Если вам посчастливится отыскать еще несколько вещей, их непременно надо перевесить в отдельный зал.
Вы не думаете?
А вот к Жерому я как-то равнодушна, — она говорила, растягивая слова, и это казалось Каупервуду очаровательным.
— Почему же? — спросил он.
— В нем что-то есть искусственное, вы не находите?
Мне нравится колорит, но тела одалисок уж слишком совершенны.
Хотя, конечно, это красиво.