Затем последовала обстоятельная беседа о пшенице, скоте, строевом лесе, стоимости земельных участков, о неограниченных возможностях для открытия новых предприятий — словом, обо всем, чем манил к себе дельцов Северо-Запад.
Разговор вертелся главным образом вокруг городов Фарго, Миннеаполиса и Дулута; обсуждались перспективы их промышленного роста, дальнейшего размещения капитала.
Мистер Рэмбо, которому принадлежали железные дороги, уже изрезавшие вдоль и поперек этот край, твердо верил в его будущее.
Каупервуд, с полуслова улавливая и запоминая все, что ему было нужно, получал весьма ценные сведения.
Городские железные дороги, газ, банки и спекуляция земельными участками — вот что всегда и везде особенно привлекало к себе его внимание.
Наконец он ушел, так как ему предстояло еще несколько деловых встреч, но впечатление, произведенное его личностью, не изгладилось с его уходом.
Мистер Эддисон, например, и мистер Рэмбо были искренне убеждены в том, что такого интересного человека им давно не приходилось встречать.
А ведь он почти ничего не говорил — только слушал.
3. ВЕЧЕР В ЧИКАГО
Посетив Эддисона в банке и отобедав затем запросто у него дома, Каупервуд пришел к выводу, что с этим финансистом не следует кривить душой.
Эддисон был человеком влиятельным, с большими связями.
К тому же он положительно нравился Каупервуду.
И вот, побывав, по совету мистера Рэмбо в Фарго, Каупервуд на пути в Филадельфию снова заехал в Чикаго и на другой же день с утра отправился к Эддисону, чтобы рассказать ему, смягчив, разумеется, краски, о своих филадельфийских злоключениях. От Каупервуда не укрылось впечатление, произведенное им на банкира, и он надеялся, что мистер Эддисон посмотрит на его прошлое сквозь пальцы.
Он рассказал, как филадельфийский суд признал его виновным в растрате и как он отбыл срок наказания в Восточной исправительной тюрьме.
Упомянул также о предстоящем ему разводе и о своем намерении вступить в новый брак.
Эддисон, человек не столь сильной воли, хотя по-своему тоже достаточно упорный, подивился смелости Каупервуда и его уменью владеть собой.
Сам он никогда не отважился бы на такую отчаянную авантюру.
Эта драматическая повесть взволновала его воображение.
Он видел перед собой человека, который, по-видимому, еще так недавно был унижен и втоптан в грязь, и вот он уже снова на ногах — сильный, решительный, уверенный в себе.
Банкир знал в Чикаго многих, весьма почтенных и уважаемых горожан, чье прошлое не выдержало бы слишком пристального изучения. Однако никого это не беспокоило.
Некоторые из этих людей принадлежали к наиболее избранному обществу, другие не имели в него доступа, но все же обладали большим весом и влиянием.
Почему же не дать Каупервуду возможности начать все сначала?
Банкир снова внимательно поглядел на гостя; крепкий торс, красивое, холеное лицо с маленькими усиками, холодный взгляд… Мистер Эддисон протянул Каупервуду руку.
— Мистер Каупервуд, — сказал он, тщательно подбирая слова, — не буду говорить, как я польщен доверием, которое вы мне оказали.
Я все понял и рад, что вы обратились ко мне.
Не стоит больше толковать об этом.
Когда я впервые увидел вас у себя, я почувствовал, что вы — человек незаурядный. Теперь я в этом убедился.
Вам не нужно оправдываться передо мной.
Я, как-никак, недаром пятый десяток живу на свете — жизнь меня кое-чему научила.
Вы всегда будете желанным гостем в моем доме и почетным клиентом в моем банке.
Посмотрим, как сложатся обстоятельства, будущее само подскажет нам, что следует предпринять.
Я был бы рад, если бы вы поселились в Чикаго, хотя бы уже потому, что вы сразу пришлись мне по душе.
Если вы решите обосноваться здесь, я уверен, что мы будем полезны друг другу.
А теперь — не думайте больше о прошлом, я же, со своей стороны, никогда и ни при каких обстоятельствах не стану о нем упоминать.
Вам еще предстоит борьба, я желаю вам удачи и готов оказать всяческую поддержку, поскольку это в моих силах.
Итак, забудьте о том, что вы мне рассказали, и, как только ваши семейные дела уладятся, приезжайте в гости и познакомьте нас с вашей женой.
Покончив с делами, Каупервуд сел в поезд, отправлявшийся в Филадельфию.
— Эйлин, — сказал он своей возлюбленной, встречавшей его на вокзале, — по-моему, Запад — это то, что нам с тобой нужно.
Я проехал вплоть до Фарго и побывал даже в его окрестностях, но нам, пожалуй, не стоит забираться так далеко.
Кроме пустынных прерий и индейцев, мне ничего не удалось там обнаружить.
Что бы ты сказала, Эйлин, — добавил он шутливо, — если бы я поселил тебя в дощатой хибарке и кормил гремучими змеями на завтрак и сусликами на обед?
Пришлось бы это тебе по вкусу?
— Конечно! — весело отвечала она, крепко сжимая его руку.
— Если бы ты это выдержал, так выдержала бы и я.
С тобой я поеду хоть на край света, Фрэнк.
Я закажу себе красивый индейский наряд, весь разукрашенный бусами и кусочками кожи, и головной убор из перьев — ну, знаешь, такой, как они носят, — и…
— Так я и знал!
Ты верна себе!
Главное — туалеты, даже в дощатой лачуге.
Ничего с тобой не поделаешь.