— Он работает весовщиком у Арнила и К°.
Надеется когда-нибудь стать управляющим.
— Она улыбнулась.
Каупервуд испытующе посмотрел на нее, и она, не выдержав его взгляда, опустила глаза.
Помимо воли предательский румянец запылал на ее смуглых щеках.
Она всегда мучительно краснела, когда Каупервуд смотрел на нее.
— Итак, что же мы писали генералу Ван-Сайклу? — пришел ей на помощь Каупервуд, и через несколько минут она уже овладела собой.
Всякий раз, когда ей случалось оставаться наедине с Каупервудом, она испытывала странное волнение, с которым не могла справиться.
Сердце ее начинало отчаянно колотиться, и вся она горела как в огне.
Порой Антуанета спрашивала себя, может ли такой замечательный человек обратить внимание на простую стенографистку.
Естественно, что, постоянно думая о Каупервуде, Антуанета в конце концов без памяти в него влюбилась.
Можно было бы, конечно, рассказать, как она день за днем писала под его диктовку, выслушивала приказания, спокойно и деловито, как полагается образцовой секретарше, выполняла свои обязанности.
Но мысли Антуанеты, хотя это и не отражалось на точности и аккуратности ее работы, были целиком поглощены необыкновенным человеком, сидевшим рядом в кабинете, — ее хозяином, к которому непрерывно приходили важные, солидные дельцы; они совали ей свою карточку и иной раз часами задерживались у него.
Правда, она заметила, что шеф редко снисходил до продолжительной беседы с кем-либо, и это очень интриговало ее.
Распоряжения, которые он отдавал, всегда отличались краткостью: он полагался на ее природную сметливость, мгновенно дополнявшую то, на что он только намекал.
— Вы поняли? — обычно спрашивал он.
— Да, — отвечала Антуанета.
Никогда еще не чувствовала она себя столь значительным лицом, как теперь, — с тех пор как стала работать у Каупервуда.
В просторной конторе с до блеска натертыми полами все было светлым, холодным и жестким, как сам Каупервуд.
Утреннее солнце заглядывало в большое выходившее на восток окно с толстым зеркальным стеклом и, проникая сквозь приспущенные шторы салатного цвета, создавало в комнате зеленоватый, романтический, как казалось Антуанете, полумрак.
Кабинет Каупервуда, отделанный, как и в Филадельфии, вишневым деревом, был устроен так, чтобы нельзя было ни подсмотреть, ни подслушать, что там делается.
Когда дверь была закрыта, никто не смел туда входить, точно в святая святых.
Правда, Каупервуд по большей части благоразумно оставлял дверь отворенной, даже когда диктовал деловые письма.
И вот во время этих диктовок, происходивших обыкновенно при открытой двери, — Каупервуд не считал удобным оставаться с секретаршей слишком долго наедине, — и создалась обстановка, способствовавшая их сближению.
Шли месяцы, Каупервуд был увлечен другой женщиной, о существовании которой и не подозревала Антуанета, а она, входя к нему в кабинет, то с трудом переводила дух от волнения, то сгорала от девичьего стыда.
Она даже самой себе не решалась признаться, что мечтает о нем.
Ей было страшно подумать, как легко она может ему уступить. А между тем не было такой черточки в облике Каупервуда, которая не врезалась бы ей в сердце.
Его густые каштановые волосы, всегда аккуратно разделенные пробором, его большие, ясные, невозмутимые глаза, холеные руки, такие сильные и мужественные, даже его костюм всегда изящного и простого покроя, — все восхищало ее!
Каупервуд обычно казался очень замкнутым и далеким, и только когда они работали вместе, становился как-то ближе и доступней.
Однажды, когда он диктовал Антуанете деловое письмо и взгляды их несколько раз встречались — при этом она неизменно опускала глаза на бумагу, — он, продолжая диктовать, подошел к полуотворенной двери и прикрыл ее.
Антуанета не обратила бы на это внимания — ему случалось и раньше закрывать дверь, — но сегодня у него был какой-то особенный взгляд, пристальный, без улыбки, и она почувствовала, что сейчас, сию минуту что-то произойдет.
Она похолодела, потом кровь прихлынула к ее лицу и по спине пробежала дрожь.
Антуанета и сама не знала, как она хороша; руки и ноги у нее были словно точеные, тело стройное и гибкое.
Тонкий профиль чеканностью рисунка напоминал изображения на старинных греческих монетах, а обвивавшие голову туго заплетенные косы казались высеченными из камня.
Все это внезапно бросилось Каупервуду в глаза.
Вернувшись к столу, он не сел на свое место, а наклонился к девушке, взял ее за руку и нежно, но настойчиво потянул к себе.
— Антуанета, — сказал он.
Она взглянула на него снизу вверх, потом приподнялась, бледная, задыхаясь от волнения; от обычной ее деловитости не осталось и следа.
Ее охватила какая-то слабость, безволие.
Она попыталась было высвободить руку, но, подняв глаза, увидела устремленный на нее жесткий и жадный взгляд.
Голова у нее закружилась, в глазах отразилось предательское смятение.
— Антуанета!
— Да, — прошептала она.
— Вы любите меня, признайтесь!
Она попыталась овладеть собой, проявить твердость духа, которая, как ей казалось, никогда ее не покинет, — но, увы, этой твердости духа уже не было и в помине.
На мгновенье Антуанете представилась далекая чикагская окраина, Блю-Айленд авеню, с двумя рядами низеньких глинобитных домишек, где она провела свое детство… а тут этот элегантный светлый кабинет и сильный, властный человек, который ждет ее ответа.
Как чудесен должен быть мир, в котором он живет.
Кровь стучала у нее в висках, и она застыла в каком-то блаженном оцепенении.
— Антуанета!
— Ах! Я и сама не знаю… — пролепетала она.