Вот уж действительно показала себя во всей красе.
Скандал, драка! И где — у нас в доме!
Я думал, у тебя больше здравого смысла, больше уважения к себе.
Ты знаешь, что ты мне очень навредила! Всей моей будущности в Чикаго!
Ты тяжело поранила, а может быть, даже убила эту женщину.
Тебя могут повесить.
Слышишь ты меня?
— И пусть вешают.
Я хочу умереть, — простонала Эйлин.
Он вытащил платок у нее из рта и отпустил ее руки, чтобы она могла встать.
Все в ней еще кипело и клокотало от ярости, но, поднявшись на ноги, она увидела перед собой лицо Каупервуда, его пристальный, холодный, властный взгляд.
Что-то жесткое, ледяное, беспощадное сквозило в его чертах; Эйлин не знала у него этого выражения, таким Каупервуда видели только его конкуренты, да и то в редких случаях.
— Довольно! — крикнул он.
— Ни слова больше!
Слышишь, ни слова!
Она смешалась, вздрогнула, покорилась.
Бушевавший в душе ее гнев стих, как стихает море, когда унимается ветер.
«Подлец! Мерзавец!» и сотни других не менее страшных и бесполезных слов рвались из груди Эйлин, но под ледяным взглядом Каупервуда замерли у нее на губах.
Мгновенье она смотрела на него в нерешительности, потом бросилась на постель и разрыдалась; закрыв лицо руками и раскачиваясь взад и вперед от невыносимой душевной муки, она всхлипывала и бормотала:
— Боже мой! Боже мой!
Сердце разрывается.
Для чего жить?
Хоть бы умереть скорей!
Хоть бы умереть!
Видя, что с ней делается, Каупервуд вдруг понял, какую она должна испытывать сердечную и душевную боль, и пожалел ее.
Немного погодя он подошел к Эйлин и тихонько коснулся ее плеча.
— Эйлин!
Не надо! Перестань плакать, — уговаривал он.
— Я ведь еще не бросил тебя.
Не все еще погибло.
Не плачь.
Все это, конечно, очень плохо, но, может быть, и поправимо.
Ну, перестань, Эйлин. Возьми себя в руки.
Но Эйлин только покачивалась и стонала; безутешная в своем горе, она не желала ничего слушать. А у Каупервуда, кроме Эйлин, были и другие заботы: надо было придумать какое-то объяснение для доктора и прислуги, узнать, что с Ритой, по возможности успокоить Сольберга. Выйдя в коридор, он подозвал к себе лакея. — Стойте возле этой двери и никуда не отходите.
Если миссис Каупервуд выйдет, немедленно позовите меня.
19. «НЕТ ФУРИИ В АДУ, СТОЛЬ ЗЛОЙ…»
Рита, разумеется, не умерла, но она была избита до синяков, исцарапана, полузадушена.
На затылке у нее оказалась широкая ссадина.
Эйлин колотила ее головой об пол, и это могло бы плохо кончиться, если бы Каупервуд не подоспел вовремя.
У Сольберга сначала создалось впечатление, что Эйлин и вправду была невменяема, что она неожиданно потеряла рассудок и что ее дикие выкрики по адресу Риты и Каупервуда не более как плод больного воображения.
На какое-то время он в это поверил.
И все же слова Эйлин не шли у него из головы. К самому Сольбергу впору было звать врача — после пережитого потрясения он еле держался на ногах, губы у него были синие, лицо мертвенно-бледное.
Риту перенесли в соседнюю спальню и уложили в постель. Были пущены в ход примочки, холодная вода, компрессы из арники, и когда Каупервуд явился к ней, она уже пришла в сознание и чувствовала себя лучше.
Все же она была еще очень слаба и жестоко страдала физически и нравственно.
Доктору сказали, что гостья оступилась и упала с лестницы. Когда Каупервуд вошел к Рите, ей делали перевязку.
Как только доктор распрощался, Каупервуд сказал горничной, которая ухаживала за Ритой:
— Принесите кипяченой воды.
Едва она скрылась за дверью, он нагнулся и поцеловал Риту в обезображенные вспухшие губы, потом предостерегающе приложил палец к собственным губам.
— Ну, как, Рита? Тебе лучше теперь? — тихо спросил он.
Она ответила еле приметным кивком.