Как она была хороша тогда!
Это воспоминание вызвало в нем прилив нежности к Эйлин.
— И ты смеешь это утверждать, лгун ты этакий! — продолжала она с возмущением.
— Напрасно ты воображаешь, что я ничего не знаю.
Думаешь, зря за тобой целый месяц по пятам ходили сыщики?
Подлец ты, и больше ничего!
Ты просто стараешься выведать, что мне известно о тебе, а что нет.
Достаточно известно, за глаза достаточно, не беспокойся!
Больше ты меня не одурачишь своими ритами, антуанетами, холостыми квартирами и домами свиданий.
Я тебя насквозь вижу, негодяй!
И это после всех твоих клятв и уверений в любви!
Тьфу, мерзость!
Она снова яростно принялась закалывать волосы шпильками, а Каупервуд, пораженный силой ее страсти, поневоле любовался ею.
Вот это темперамент — она подстать ему!
— Эйлин, — мягко сказал он, не теряя надежды все же умилостивить ее, — не будь так сурова со мной.
Неужели ты не можешь понять, что жизнь берет свое и устоять против нее трудно? Неужели в тебе нет ни капли сочувствия ко мне?
Я считал тебя великодушнее, ожидал от тебя большей чуткости.
Не такой уж я дурной человек.
Он смотрел на нее задумчивым, нежным взглядом, надеясь, как всегда, сыграть на ее любви к нему.
— Сочувствие!
Сочувствие! — вскипела Эйлин, оборачиваясь к нему.
— Не тебе об этом говорить!
Разве я не сочувствовала тебе, когда ты сидел в тюрьме? Нет?
И вот что я за это получила.
Да, посочувствовала… Чтобы ты потом в Чикаго путался с разными шлюхами — всякими стенографистками и женами музыкантов!
Ты мне тоже, верно, сочувствовал, когда обманывал меня с этой особой, что лежит в соседней комнате!
Эйлин провела руками по талии и бедрам, приглаживая жакет, поправила его на плечах, надела шляпку и набросила шаль.
Она решила ничего с собой не брать и завтра прислать Фадету за вещами. Но Каупервуд не отставал, добиваясь своего.
— Эйлин, — снова заговорил он, — пойми, что ты делаешь глупость, страшную глупость.
У тебя нет для этого решительно никакого повода.
Ты кричишь на весь дом, срамишь нас перед соседями, устраиваешь тут драку, а теперь еще собираешься со скандалом уйти.
Это же чудовищно.
Я не хочу, чтобы ты губила и себя и меня.
Ведь ты меня еще любишь.
Сама знаешь, что любишь.
Многое ты наговорила в сердцах и сама этому не веришь.
Не можешь верить.
Ведь не думаешь же ты в самом деле, что я разлюбил тебя?
— Любил!.. Разлюбил! — снова вскипела Эйлин.
— Что ты понимаешь в любви!
Разве ты когда-нибудь любил, низкий ты человек?
Я знаю, как ты любишь.
Когда-то я, правда, думала, что дорога тебе.
Вздор!
Теперь я вижу, как ты меня любил! Не больше, чем всех других, не больше, чем эту кубышку, Риту Сольберг — гадину, лживую, подлую тварь! Или эту ничтожную стенографистку, Антуанету Новак!
Любовь!
Тебе и слово-то это непонятно!..
Но тут спазма перехватила ей горло, она всхлипнула, и глаза ее от злости и обиды наполнились слезами.
Каупервуд заметил это и, надеясь использовать ее минутную слабость, приблизился к ней.
Он и в самом деле был опечален и хотел смягчить ее сердце.