— Кабы вы, сударь мой, заявились сюда этак лет десять или пятнадцать назад, вам легко было бы вступить в любое дело.
Тут и газовые общества учреждали — их прибрали к рукам эти молодчики, Отвей и Аперсон, — тут и конку тогда проводили.
Я сам надоумил Эди Паркинсона взяться за постройку линии на Северной Стэйт-стрит, доказал ему, что на ней можно зашибить немало денег.
Он мне посулил тогда пачку акциев, если дело выгорит, да так ничего и не дал.
Я, впрочем, на это и не рассчитывал, — благоразумно добавил он и покосился на Каупервуда.
— Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь.
А теперь и его самого оттуда вытеснили.
Шайка Майкла и Кеннеди ободрала его как липку.
Да, годков десять — пятнадцать назад можно было живо конку к рукам прибрать. А сейчас и думать нечего.
Сейчас акции продаются по сто шестьдесят долларов штучка. Вот как, сударь мой!
Каупервуд любезно улыбнулся.
— Сразу видно, мистер Лафлин, что вы давно на чикагской бирже.
Вы так хорошо осведомлены даже о том, что здесь происходило десятки лет назад.
— С самого тысяча восемьсот пятьдесят второго года, сударь, мой, да-с, — отвечал старик.
Густые жесткие волосы щетинились у него надо лбом наподобие петушиного гребня, длинный и острый подбородок сильно выдавался вперед навстречу большому с горбинкой носу, скулы резко выступали над впалыми и желтыми, как пергамент, щеками.
А глаза были зоркие и пронзительные, как у рыси.
— По правде говоря, мистер Лафлин, — продолжал Каупервуд, — главная цель моего приезда в Чикаго — подыскать себе компаньона.
Я сам занимаюсь банковскими и маклерскими операциями на Востоке.
У меня собственная фирма в Филадельфии, я член нью-йоркской и филадельфийской фондовых бирж.
Есть у меня кое-какие дела и в Фарго.
Любая банкирская контора даст вам исчерпывающие сведения обо мне.
Вы член здешней Торговой палаты и, по всей вероятности, ведете операции на нью-йоркской и филадельфийской биржах.
Новая фирма, если только вы пожелаете войти со мной в компанию, могла бы заниматься всем этим непосредственно на месте.
В Чикаго я человек новый, но я располагаю порядочным капиталом и вообще думаю здесь обосноваться.
Не согласитесь ли вы стать моим компаньоном?
Мы, пожалуй, уживемся в одной конторе, как по-вашему?
Когда Каупервуд хотел кому-нибудь понравиться, он имел обыкновение соединять ладони и постукивать кончиками пальцев друг о друга; при этом он улыбался, вернее сказать, сиял улыбкой — столько тепла и как будто даже приязни светилось в его глазах.
А Питер Лафлин под старость начал тяготиться своим одиночеством и очень желал, чтобы кто-нибудь пришел к нему с подобным предложением.
Не решившись доверить ни одной женщине заботу о своей несколько своеобразной особе, он остался холост.
Женщин он не понимал, все его отношения с ними ограничивались тем низменным и жалким развратом, который покупается за деньги, а на такие траты Лафлин никогда не был особенно щедр.
Жил он в западной части города на Харрисон-стрит, занимал три крохотные комнатки и, случалось, сам себе стряпал.
Единственным его другом и товарищем был маленький спаниель, бесхитростное и преданное животное, — сучка по кличке Дженни, которая всегда спала у него в ногах.
Дженни была очень понятлива, кротка и послушна; весь день она терпеливо просиживала в конторе, дожидаясь старика, а вечером они вместе отправлялись домой.
Лафлин разговаривал со своим спаниелем совсем как с человеком — пожалуй даже более откровенно, принимая за ответы преданный взгляд собачьих глаз и виляние хвоста.
Он не любил долго нежиться в постели и обычно вставал часов в пять, а то и в четыре утра, натягивал на себя брюки (ванну он уже давно отвык принимать, приурочивая мытье к стрижке в парикмахерской) и начинал беседовать с Дженни.
— Вставай, Дженни, — говорил он.
— Пора вставать.
Сейчас мы с тобой заварим кофе и сядем завтракать.
Думаешь, я не вижу, что ты давно проснулась и только прикидываешься, будто спишь.
Пора, пора, вставай.
Хватит валяться.
Не позднее моего вчера легла.
А Дженни умильно косилась на него, постукивала хвостиком по кровати и чуть-чуть пошевеливала ухом.
Когда же Лафлин был совсем готов — умыт, одет, его старый скрученный в веревочку галстук повязан свободным и удобным узлом, а волосы тщательно зачесаны кверху, — Дженни проворно соскакивала с кровати и принималась бурно прыгать по комнате, словно говоря:
«Смотри, как я быстро».
— Ну, конечно, — притворно ворчал Лафлин.
— Всегда последняя.
Хоть бы ты разок, Дженни, поднялась первой.
Так нет же, пусть, мол, старик сначала встанет.
В сильные холода, когда коченели уши и пальцы, а колеса конки пронзительно взвизгивали на поворотах, Лафлин, облачившись в заношенное драповое пальто старинного покроя и нахлобучив шапку, сажал Дженни в темно-зеленый мешок, где уже лежала пачка акций, составлявших на данный день предмет его размышлений и забот, и ехал в город.