— Темные глаза смотрели на него задумчиво, мечтательно.
Высокое окно в тяжелой дубовой раме позади Стефани было позолочено лучами зимнего заката.
Стефани тщательно обдумала свой наряд, готовясь к этой встрече.
Ее стриженные густые черные волосы были, как у маленькой девочки, подхвачены сзади алой лентой, завязанной бантиком на макушке, и падали свободными локонами на виски и уши.
Стройную, гибкую фигурку облекала травянистого цвета блузка и пышная черная юбка с красным рюшем на подоле. Тонкие смуглые руки были обнажены по локоть, на левом запястье тускло поблескивал нефритовый браслет, подарок Каупервуда.
Шелковые чулки такого же травянисто-зеленого цвета, как блузка, и, невзирая на прохладный день — легкие кокетливые туфельки с бронзовыми пряжками завершали ее туалет.
Каупервуд вышел, чтобы снять пальто, и тотчас вернулся в гостиную; на губах его играла улыбка.
— Разве миссис Каупервуд нет дома?
— Ваш дворецкий сказал, что она поехала навестить кого-то, и я решила немного подождать — может быть, она скоро вернется.
Стефани обратила к нему смуглое улыбающееся лицо, и, встретив взгляд ее мечтательных глаз, он внезапно и вполне отчетливо понял, что она и в жизни играет, как на сцене.
— Вам понравился мой браслет, я вижу.
— Он очень красив, — отвечала Стефани, опустив глаза и задумчиво разглядывая браслет.
— Я не всегда надеваю его, но никогда с ним не расстаюсь — ношу с собой в муфте.
Сейчас надела на минутку.
Я все ваши подарки ношу с собой.
Они мне очень нравятся.
Их так приятно трогать.
Она открыла маленькую замшевую сумочку, лежавшую на подоконнике, рядом с носовым платком и альбомом для эскизов, который она всюду носила с собой, и вынула оттуда серьги и брошь.
Каупервуд был восхищен и взволнован таким непосредственным проявлением восторга.
Он очень любил свои нефриты, но еще больше любил наблюдать восхищение, которое они вызывали в других.
Юность с ее надеждами и стремлениями, воплощенная в женском облике, всегда имела над ним необоримую власть, а здесь перед его глазами были юность, красота и честолюбие, слитые воедино в облике молодой девушки.
Стремление Стефани выдвинуться, чего-то достичь — не важно, чего именно, — находило в нем живой отклик; он снисходительно, почти по-отечески, взирал на проявление эгоизма, суетности, тщеславия, столь часто свойственных молодым и красивым женщинам.
Хрупкие нежные цветы, распустившиеся на древе жизни, красота их так недолговечна!
Грубо, походя, обрывать их было не в его натуре, но тем, кто сам тянулся к нему, не приходилось сетовать на его жестокосердие.
Словом, Каупервуд был натура широкая и щедрая во всем, что касалось женщин.
— Как это мило, — сказал он улыбаясь.
— Я очень тронут.
— Потом, заметив альбом, спросил: — А что у вас здесь?
— Так, наброски.
— Можно взглянуть?
— Нет, нет, это все пустяки, — запротестовала она.
— Я плохо рисую.
— Вы одаренная девушка! — сказал он, беря альбом.
— Живопись, резьба по дереву, музыка, пение, сцена — чем только вы не занимаетесь.
— И всем довольно посредственно, — вздохнула она, медленно отвела от него взгляд и отвернулась.
В этом альбоме хранились лучшие из ее рисунков: тут были наброски обнаженных женщин, танцовщиц; бегущие фигуры, торсы, женские головки, мечтательно запрокинутые назад, чувственно грезящие с полузакрытыми глазами; карандашные зарисовки братьев и сестер Стефани, ее отца и матери.
— Восхитительно! — воскликнул Каупервуд, загораясь при мысли, что он открыл новое сокровище.
Черт побери, где были его глаза!
Это же бриллиант, бриллиант чистейшей воды, неиспорченный, нетронутый, и сам дается ему в руки!
В рисунках были проникновение и огонь, затаенный, подспудно тлеющий, и Каупервуд ощутил трепет восторга.
— По-моему, ваши рисунки очаровательны, Стефани, — сказал он просто, охваченный странным, непривычным для него приливом нежности.
В конце концов он ничего на свете так не любил, как искусство.
Оно обладало для него какой-то гипнотической силой.
— Вы учились живописи?
— Нет.
— А играть на сцене вы тоже никогда не учились?
— Тоже нет.
Она медленно, печально и кокетливо покачала головой.
В темных локонах, прикрывавших ее уши, было что-то странно трогательное.
— Я видел вас на сцене — это настоящее, подлинное искусство. А теперь открыл в вас еще один талант.