— Стефани!
— Мне теперь, пожалуй, пора домой.
26. ЛЮБОВЬ И БОРЬБА
И вот в ту пору, когда Каупервуд начинал воевать за городской железнодорожный транспорт Чикаго, возникла эта связь, значительно более серьезная, чем многие предшествовавшие ей. Стефани Плейто сумела возбудить в Каупервуде весьма пылкие чувства.
После нескольких тайных свиданий с девушкой Каупервуд, действуя по уже установившемуся шаблону, снял холостую квартиру в деловой части города — удобное прибежище для любовных встреч.
Однако ни частые свидания, ни долгие беседы не помогли ему ближе узнать Стефани. Она была очаровательна — редкостная находка в трезвом, будничном Чикаго, — но вместе с тем загадочна и неуловима.
Они часто завтракали вместе, болтали; Стефани посвятила Каупервуда в свои честолюбивые замыслы, рассказала; как нуждается она в духовной поддержке, в преданном друге, который верил бы в ее талант и тем укреплял бы ее веру в себя.
Вскоре он уже все знал о ее семье, о знакомых, о закулисной жизни «гарриковцев», о нараставшем разладе в труппе.
Однажды, когда они сидели вдвоем в своем укромном гнездышке и страсть уже начинала заглушать в них голос рассудка, Каупервуд спросил, имела ли она раньше…
— Только раз, — с самым простодушным видом призналась Стефани.
Такое открытие было большим ударом для Каупервуда.
А он-то думал, что эта девушка свежа и нетронута!
Но Стефани принялась уверять его, что все произошло совсем случайно, что она вовсе этого не хотела, нет, нет!
Она говорила так искренне, так задушевно, с таким серьезным, задумчивым видом, с таким сокрушением, что Каупервуд был растроган.
Бедная девочка.
Это Гарднер Ноулз, призналась Стефани.
Но его тоже нельзя особенно винить.
Все случилось как-то само собой.
Она сопротивлялась, но… Была ли она оскорблена?
Да, конечно, но потом ей стало жаль Гарднера и как-то не хотелось причинять ему неприятности.
Он такой славный мальчик, и сестра и мать у него очень милые.
Каупервуд был озадачен.
Правда, при его взглядах на жизнь открытия подобного рода не должны были производить на него ошеломляющего впечатления, но Стефани, такая юная и очаровательная! Нет, это ужасно!
А папаша и мамаша Плейто — вот ослы-то! Позволять дочери жить в этой нездоровой атмосфере театральных подмостков и даже не приглядывать за ней как следует.
Впрочем, он уже успел заметить, что приглядывать за Стефани было не так-то просто.
Беспечное, чувственное и неуравновешенное создание, неспособное постоять за себя.
Подумать только — спуталась с этим негодяем, да еще продолжает с ним дружить!
Стефани клялась, впрочем, что после той единственной встречи эта связь оборвалась.
Каупервуд не слишком верил ей.
Она лгала, конечно, но что делать — его так тянуло к ней.
Даже самое это признание было сделано столь непосредственно, наивно и романтично, что оно ошеломило, заинтересовало и даже как будто еще сильнее приворожило к ней Каупервуда.
— Но послушай, Стефани, — настаивал он, снедаемый болезненным любопытством. — Это же не могло так, вдруг, кончиться?
Что было потом?
Что ты сделала?
Она покачала головой: — Ничего.
Каупервуд не мог не улыбнуться.
— Ах, пожалуйста, не будем об этом говорить! — взмолилась Стефани.
— Я не хочу.
Мне больно вспоминать.
Ничего больше не было, ничего!
Она вздохнула, и Каупервуд задумался.
Зло уже совершилось, и если он дорожит Стефани, — а он несомненно дорожил ею, — значит, нужно предать все это забвению — и только.
Он смотрел на Стефани, сомневаясь, не доверяя.
Сколько обаяния в этой девочке, в ее мечтательности, наивности, непосредственности и как чувствуется в ней одаренность!
Может ли он отказаться от нее?
Казалось, Каупервуд должен был бы понимать, что такой девушке, как Стефани, верить нельзя, тем более что не он первый пробудил ее чувственность, а настоящей всепоглощающей любви она к нему не испытывала.
К тому же последние два года ее так избаловали лестью и поклонением, что целиком завладеть ее вниманием было нелегко.
Правда, сейчас Каупервуд покорил ее обаянием своей силы.
Разве это не восхитительно — видеть у своих ног такого замечательного, такого могущественного человека? — думала Стефани.
В ее представлении он был не столько дельцом, сколько великим художником в области финансов, и Каупервуд вскоре это понял и был польщен.