Она смотрела на его светлые, волнистые волосы, открытое юношеское лицо, и он казался ей молодым греческим богом.
Она сидела не шевелясь, замерев в ожидании.
— Если бы я мог сказать вам, что я сейчас чувствую, — пробормотал, наконец, Форбс Герни срывающимся от волнения голосом.
Пальчики Стефани легли на его руку.
— Вы — прелесть, Форбс, — прошептала она.
Он понял, что не будет отвергнут.
Восторг охватил его.
Он тихонько погладил руку Стефани, потом робко обнял ее за талию. Стефани сидела в полуоборот к нему, мечтательно запрокинув голову, и он, осмелев, коснулся губами ее смуглой щеки.
Головка Стефани без промедления склонилась к нему на плечо, и он восторженно зашептал ей на ухо первое, что пришло ему на ум: как она божественно хороша, как изумительна, неповторима!..
С точки зрения Стефани все это могло иметь только один конец.
Небольшого поощрения с ее стороны оказалось достаточно, чтобы он пришел к ней домой. Там она повела его наверх, в маленькую гостиную, показать свои книги, играла ему, пела.
Очутившись, наконец, в его объятиях, она помогла ему побороть застенчивость.
Форбс Генри понял, что она более сведуща, чем он предполагал… Каупервуд в эти дни был всецело поглощен устройством мощных силовых станций, установкой гигантских паровых двигателей, разработкой ставок заработной платы для своих рабочих, которых насчитывалось теперь на его предприятиях более двух тысяч и которые угрожали ему забастовкой, укреплением сводов и оборудованием туннеля на Ла-Саль-стрит, прокладкой новой петли по улицам Ла-Саль, Мунро, Дирборн и Рэндолф и выпуском акций своих новых предприятий. Однако непрошенная мысль нет-нет, да и закрадывалась к нему в голову: «А где сейчас Стефани, что она делает?»
Время от времени она назначала ему свидания.
Каупервуд заметил, что с тех пор, как он позволил себе однажды, воспользовавшись откровенностью Стефани, упрекнуть ее в легкомыслии и чересчур рассеянном образе жизни, ему приходилось все реже слышать о Гарднере Ноулзе, Лейне Кроссе и Форбсе Герни и все чаще о Джорджии Тимберлейк и Этели Такермен.
Что значит эта внезапная скрытность?
Раз как-то, впрочем, Стефани обронила несколько слов о Форбсе Герни, — ему так плохо живется, бедняжке, и костюм у него, к сожалению, оставляет желать лучшего.
Сама Стефани благодаря щедрости Каупервуда щеголяла в ослепительных туалетах.
Она без стеснения брала у него столько, сколько ей требовалось, чтобы одеться по своему вкусу.
— Почему ты не пришлешь его ко мне? — спросил Каупервуд.
— Я подыщу ему какое-нибудь занятие.
— Пристроить мистера Герни на место, где можно было бы следить за каждым его шагом, показалось Каупервуду весьма заманчивым.
Однако Форбс Герни не воспользовался этим великодушным предложением, а Стефани больше ни разу не заикалась о его бедственном положении.
Как-то раз Каупервуд дал Стефани двести долларов и вскоре после этого встретил ее на Вашингтон-стрит в сопровождении Форбса Герни.
Мистер Герни, бледный и томный, был, как ни странно, одет с иголочки.
Каупервуд заметил у него в галстуке булавку, которую видел раньше у Стефани.
Впрочем, она нимало не была смущена этой встречей.
Прошло еще несколько дней, и Стефани обмолвилась, что Лейн Кросс, уезжая на лето в Нью-Хэмпшир, предложил ей пользоваться его студией.
Каупервуд решил взять эту студию под наблюдение.
Среди служащих Каупервуда был некто Фрэнсис Кеннеди, весьма честолюбивый молодой человек, работавший когда-то репортером в газете.
Кеннеди напечатал в одном из воскресных номеров «Инкуайэрера» довольно бойкую статью о планах Каупервуда, попутно охарактеризовав и его самого как человека недюжинного.
Статья понравилась Каупервуду, и когда Кеннеди однажды явился к нему и сказал, что репортерская работа ему надоела и он не прочь был бы попробовать свои силы в области городского железнодорожного транспорта, Каупервуд решил воспользоваться его услугами.
— Могу предложить вам на первое время место секретаря, — любезно сказал он.
— У меня есть для вас два-три особых поручения.
Если вы с ними справитесь, я подыщу вам что-нибудь поинтереснее.
Кеннеди недолго проработал у Каупервуда, когда тот сказал ему однажды:
— Послушайте, Фрэнсис, вы, в вашем газетном мире, слышали когда-нибудь о молодом человеке по имени Форбс Герни?
Разговор происходил в кабинете Каупервуда.
— Нет, сэр, не слыхал, — отвечал Фрэнсис настораживаясь.
— А о любительской студии под названием «Театр гарриковцев»?
— Да, сэр, об этой студии я слышал.
— А как вы думаете, Фрэнсис, могли бы вы выполнить одно поручение несколько щекотливого характера? Только сделать это нужно умно и осторожно.
— Думаю, что могу, сэр, — сказал Фрэнсис. В это утро он выглядел настоящим щеголем — в новом коричневом костюме, гранатового цвета галстуке и до блеска начищенных ботинках. В манжетах мистера Фрэнсиса поблескивали сердоликовые запонки, а молодое лицо сияло здоровьем.
— Так вот, послушайте, что мне от вас нужно.
Одна молодая актриса из этой любительской студии, Стефани Плейто, посещает мастерскую некоего художника и режиссера Лейна Кросса. Мастерская помещается в так называемом Дворце нового искусства.
Не исключено, что эта дама пользуется мастерской и в отсутствие хозяина, — все может быть.
Вы должны выяснить, в каких отношениях находится эта особа с мистером Форбсом Герни.
По некоторым деловым соображениям мне это надо знать.
Кеннеди весь обратился в слух.
— Вы не можете указать мне, где бы я мог для начала навести справки об этом мистере Герни? — спросил он.