– Дорогая моя, это было невероятно.
Я имею в виду, все бывает либо возможным, либо нет.
Так вот, в данном случае последний вариант.
Это было просто пронзительно!
Еще одно новомодное словечко – теперь все было «пронзительным».
Сэр Чарлз ловко смешивал коктейли, болтая с Энджелой Сатклифф – высокой, начинающей седеть женщиной с озорным ртом и красивыми глазами.
Дейкрс разговаривал с Бартоломью Стрейнджем.
– Всем известно: что-то не так со старым Лейдисборном.
Вся конюшня это знает, – говорил он высоким, резким голосом. Это был маленький рыжеволосый человечек с коротко подстриженными усами и бегающими глазками.
Рядом с мистером Саттерсвейтом сидела мисс Уиллс, чью пьесу «Одностороннее движение» называли одной из самых остроумных и смелых, какие только видел Лондон в последние несколько лет.
Мисс Уиллс была высокой и худощавой, с как бы срезанным подбородком и небрежно завитыми светлыми волосами.
На ней было пенсне и бесформенное платье из зеленого шифона.
– Я ездила на юг Франции, – говорила она высоким и невыразительным голосом. – Не могу сказать, что мне там понравилось.
Я чувствовала себя не в своей тарелке.
Но, конечно, для моей работы полезно видеть, что где происходит.
«Бедняжка, – думал мистер Саттерсвейт. – Успех оторвал ее от привычной обстановки – пансиона в Борнмуте[5], где ей самое место».
Его часто удивляло несоответствие между произведениями и их авторами.
Разве можно было обнаружить в мисс Уиллс хотя бы слабую искорку лощеного стиля пьес Энтони Астор?
Внезапно мистер Саттерсвейт с беспокойством ощутил на себе оценивающий взгляд светло-голубых глаз под стеклами пенсне.
Эти глаза показались ему весьма смышлеными.
Казалось, будто мисс Уиллс старается запомнить его на всю жизнь.
Сэр Чарлз только что закончил разливать напитки.
– Позвольте предложить вам коктейль, – вскочил с места мистер Саттерсвейт.
Мисс Уиллс хихикнула:
– Не возражаю.
Дверь открылась, и Темпл доложила о прибытии леди Мэри Литтон-Гор, мистера и миссис Бэббингтон и мисс Литтон-Гор.
Мистер Саттерсвейт принес мисс Уиллс коктейль и подошел поближе к леди Мэри Литтон-Гор.
Как уже говорилось, у него была слабость к титулам, а также к утонченным женщинам, каковой, несомненно, являлась леди Мэри.
В молодости, оставшись малообеспеченной вдовой с трехлетним ребенком, она переехала в Лумут и сняла маленький коттедж, где поселилась вместе с преданной служанкой.
Леди Мэри была высокой, стройной, но выглядевшей старше своих пятидесяти пяти лет.
Выражение ее лица казалось доброжелательным и несколько робким.
Она обожала свою взрослую дочь, но слегка побаивалась ее.
Хермион Литтон-Гор, по какой-то неведомой причине обычно именуемая Эгг[6], мало походила на свою мать.
Мистеру Саттерсвейту она казалась не слишком красивой, но, несомненно, привлекательной.
И причина этой привлекательности, думал он, заключалась в переизбытке энергии.
Эгг выглядела вдвое живее любого из присутствующих.
Прямой взгляд ее серых глаз, локоны на затылке, упругие щеки, заразительный смех – все это словно воплощало мятежную юность, полную жизненных сил.
Эгг разговаривала с недавно пришедшим Оливером Мэндерсом.
– Не понимаю, почему плавание под парусом кажется тебе скучным.
Раньше ты этим увлекался.
– Эгг, дорогая, все когда-то взрослеют, – отозвался он, приподняв брови и слегка растягивая слова.
Красивый парень, подумал мистер Саттерсвейт. На вид ему лет двадцать пять.
Но в его красоте есть нечто иностранное, неанглийское…
За Оливером Мэндерсом наблюдал кое-кто еще – маленький человечек с яйцевидной головой и в высшей степени неанглийскими усами.
Мистер Саттерсвейт уже успел напомнить о себе мсье Эркюлю Пуаро.
Детектив прореагировал на это весьма любезно.
Мистер Саттерсвейт подозревал, что бельгиец намеренно преувеличивает свои иностранные манеры.
Его блестящие глазки, казалось, говорили:
«Вы считаете меня шутом?
Ожидаете, что я разыграю для вас комедию?