Когда они проезжали застывшую в молчании, погруженную в темноту церковь, викарий обнажил голову и, взмахнув шляпой, отвесил поклон.
– Вам надо было слышать, как я читал проповеди, – тихо произнес он.
– Они сидели на скамьях, словно овцы – именно так, как я изобразил их: с разинутыми ртами и дремлющими душами.
Церковь для них была всего лишь четырьмя каменными стенами с крышей. И только оттого, что некогда ее освятили человеческие руки, они считали ее святой.
Не ведают они, что под ее основанием лежат кости их языческих предков. Там сокрыты древние алтари из гранита, на которых совершались жертвоприношения задолго до того, как умер на кресте Христос.
Я, бывало, стоял в церкви в полночь, Мэри. Там, в тишине, слышен невнятный гул голосов и шепот неуспокоенных душ, томящихся глубоко в земле. Им неведомы ни церковь, ни Олтернан.
Его слова напоминали Мэри, что она испытывала в темных коридорах "Ямайки".
Смерть дяди для дома была ничто. И когда она стояла рядом с его телом, от стен веяло чем-то жутким.
Этот дух господствовал здесь и раньше, с тех пор как холм, на котором стоял злосчастный трактир, был куском гранита среди вересковых болот.
Девушка вздрогнула, словно от соприкосновения с чем-то чуждым и страшным, принадлежавшим иному миру. Очнувшись и посмотрев на Фрэнсиса Дейви, она содрогнулась вновь – взор его был обращен к тому, ушедшему миру.
Путники достигли края вересковых зарослей и двинулись по неровной тропе, ведущей к броду. Перебравшись через ручей, они очутились в самой сердцевине черной болотной пустоши. Здесь уж не было ни тропок, ни дорожек – лишь жесткая трава да сухой вереск.
Лошади то и дело спотыкались о камни, проваливались в зыбкую почву трясины. Но Фрэнсис Дейви по-ястребиному зорко сразу замечал опасное место и, чуть помедлив, всякий раз безошибочно отыскивал надежную тропу.
Скалистые холмы обступили их со всех сторон, стеной отгораживая всадников от остального мира.
Шедшие бок о бок лошади осторожно и неспешно прокладывали путь через жухлый папоротник.
Мэри начала терять надежду. Глядя на громаду холмов, девушка чувствовала себя слабой и беспомощной.
Ворлегган оставался все дальше позади, и даже Норт-Хилл, казалось, был где-то на другом краю света.
Колдовская сила, издревле и на веки вечные воцарившаяся над пустошью, делала ее неприступной.
Но не для Фрэнсиса Дейви. Он владел ее тайной и с легкостью, словно в собственном доме, пробирался во тьме через топи.
– Куда мы направляемся? – спросила наконец девушка. Он повернулся к ней и с улыбкой указал на север.
– Возможно, вскоре стражники станут патрулировать прибрежные районы Корнуолла, – сказал он. – Я говорил вам об этом, когда мы вместе возвращались из Лонстона.
Но сегодня и завтра нам пока некого опасаться. Только дикие птицы властвуют над просторами от Боскасла до Хартленда.
Атлантический океан всегда был моим другом. Быть может, более безжалостным и суровым, чем хотелось бы, но все же другом.
Вы знаете, что такое корабль, не правда ли, Мэри Йеллан? Хотя в последнее время предпочитали не говорить о них. Так вот, именно корабль и увезет нас из Корнуолла.
– Значит, мы должны покинуть Англию, мистер Дейви?
– А что еще вы могли бы предложить?
Отныне викарий Олтернана вынужден порвать со Святой Церковью и снова стать беглецом.
Вы увидите Испанию, Мэри, и Африку. Узнаете, что такое солнце, почувствуете под ногами песок пустыни. Если пожелаете, конечно.
Мне все равно, куда мы отправимся, выбор за вами.
Отчего вы улыбаетесь и качаете головой?
– Потому что все, о чем вы говорите, мистер Дейви, – плод вашей фантазии. Ничего такого не будет.
Вы же прекрасно знаете, что при первой возможности я постараюсь сбежать от вас. Из первой же деревни, что встретится нам на пути.
Я поехала с вами лишь потому, что боялась, как бы вы не убили меня под покровом ночи. Но с наступлением дня, как только мы окажемся среди людей, вы будете столь же бессильны, как сейчас я.
– Как вам будет угодно, Мэри Йеллан.
Я готов пойти на риск.
Но, уповая на избавление, вы, однако же, забываете, что северное побережье Корнуолла совсем не похоже на южное.
Вы ведь из Хелфорда, насколько я помню, из мест, где вдоль реки меж уютных аллей проложены тропы, а деревушки переходят одна в другую, и домики стоят близ дороги.
Северное побережье едва ли столь гостеприимно – вы в этом сами сможете убедиться.
Оно так же безлюдно и пустынно, как эти болотные пустоши. Вряд ли вам приведется увидеть чье-либо лицо, кроме моего собственного, до тех пор, пока мы не доберемся до пристанища, к которому направляемся.
– Допустим, все это так, – отвечала Мэри. От страха в голосе ее неожиданно прозвучал вызов. – Допустим даже, что мы доедем до моря и окажемся на судне, ожидающем вас, и пустимся в плавание.
И вы воображаете, что, куда бы вы ни направились – в Африку или Испанию, – – я покорно последую за вами и не разоблачу вас как убийцу?
– К тому времени вы забудете об этом, Мэри Йеллан.
– Забуду?! Забуду, что вы убили сестру моей матери?
– Да, и это, и многое другое.
Забудете и болота, и "Ямайку", и то, как вы по глупости забрели невесть куда и случайно повстречались со мной.
Забудете слезы, что лили по дороге из Лонстона, и о молодом человеке, явившемся их причиной.
– Вам нравится лезть в чужую душу, мистер Дейви.
– Признаюсь, рад, что сумел задеть вас за живое.
Ах, не кусайте губы и не хмурьтесь.
Мне нетрудно догадаться, о чем вы думаете.
Я ведь говорил вам, что за свою жизнь выслушал немало исповедей и лучше вашего понимаю движение женской души.