Она выслушивала эти разговоры с покорностью, но без всякого интереса, никак на них не реагируя, и только многократно с подчеркнутой вежливостью благодарила за все сделанное для нее.
Сквайр со свойственной ему грубоватой простодушностью подтрунивал над ней за обедом, пытаясь разговорить ее.
– Ну же, Мэри, улыбки и благодарности – дело хорошее, но надо принять решение.
Вы слишком молоды, чтобы жить одной. И, видите ли, скажу вам прямо, слишком хороши собой.
Здесь, в Норт-Хилле, у вас есть дом, знайте это. Моя жена тоже очень просит вас остаться у нас.
Тут много дел, знаете ли, очень много.
Нужно и цветы нарезать для дома, и письма написать, и за детьми присмотреть.
В общем, работа для вас найдется, даю слово.
А в библиотеке миссис Бассет, по-дружески положив руку на колено Мэри, говорила примерно то же самое:
– Нам очень приятно, что вы живете у нас. Почему бы вам не побыть у нас подольше?
Дети обожают вас. Генри даже сказал вчера, что готов дать вам свою лошадь, как только вы пожелаете.
А это, поверьте, многого стоит.
У нас вам будет хорошо – никаких забот и неприятностей. И мне вы составите компанию в отсутствие мистера Бассета.
Вы по-прежнему тоскуете по вашему дому в Хелфорде?
Тут Мэри улыбнулась и снова поблагодарила хозяйку, но не смогла выразить словами, как дорого ей все, что связано с Хелфордом.
Бассеты догадывались, что напряжение последних месяцев все еще сказывается на ней, и по доброте своей пытались помочь ей оправиться от потрясения. Но они держали открытый дом, и соседи из окрестных мест часто навещали их. И все они готовы были говорить только на одну тему.
Сотни раз сквайр Бассет вынужден был повторять свой рассказ, и названия Олтернан и "Ямайка" стали невыносимы для Мэри, желавшей забыть их навсегда.
Ее все более тяготило, что она стала объектом всеобщего внимания, что о ней заговорила вся округа. К тому же Бассеты не без гордости представляли ее своим друзьям как некую героиню.
Она была преисполнена благодарности к ним и изо всех сил старалась выказать свою признательность, но все же чувствовала себя скованно в обществе любезных хозяев дома.
Она не принадлежала к их кругу.
Они были людьми другой породы, другого класса.
Она их уважала, они даже ей нравились, и она желала им добра, но полюбить все же не могла.
Проявляя чуткость, они старались вовлечь ее в беседу, когда у них бывали гости, делали все, чтобы, встав из-за стола, Мэри не уходила и не садилась в сторонке. А девушка только и думала, как бы поскорее оказаться у себя в комнате или на кухне с конюхом Ричардсом и его румяной добродушной женой.
А сквайр Бассет, блистая остроумием, обращался к ней, будто бы за советом, смеясь каждому своему слову.
– Вот ведь какое дело, Мэри. Приход-то в Олтернане остался без священника.
Может быть, вам занять место викария?
Ручаюсь, что из вас вышел бы пастырь получше прежнего. И она еще должна была улыбаться в ответ… Ее поражало, как можно быть таким толстокожим и не понимать, какие горькие воспоминания вызывали в ней подобные остроты.
А сколько раз он повторял, что с контрабандой в "Ямайке" покончено, и если добьется своего, то с пьяными компаниями он тоже покончит.
– Я очищу это паучье гнездо! И больше уж ни один браконьер или цыган не посмеет сунуть туда нос.
Поставлю там честного парня, который никогда и не нюхал бренди. Он будет носить фартук, а над дверью белыми буквами будет написано: "Добро пожаловать".
И знаете, кто будут первыми посетителями?
Ну, конечно же, Мэри, вы и я. – Он залился смехом, хлопая себя по ляжкам, и, чтобы не испортить его шутки, Мэри вынуждена была улыбаться.
Шагая по болоту Дюжины Молодцов, девушка раздумывала обо всем этом. И ей стало ясно, что нужно поскорее покинуть Норт-Хилл. И потому, что она чувствовала себя чужой среди этих людей, и потому, что только среди лесов и ручьев родной долины Хелфорда она сумеет вновь обрести мир и покой.
От Килмара навстречу ей ехала телега, петляя по белому снегу, как заяц.
Вокруг была безмолвная равнина.
Мэри насторожилась. На этой пустоши нет ни одного жилища до самой Треворты. А это далеко, в долине, где течет Уити-Брук. Домик же в Треворте, насколько она знала, пустовал.
Его хозяина она не видела с тех пор, как он стрелял в нее на вершине Раф-Тора.
– Он неблагодарный мошенник, как и все его родичи, – сказал о нем сквайр. – Если бы не я, засадили бы его в тюрьму, и надолго, чтобы как следует проучить.
Я поймал его с поличным, и он вынужден был сдаться.
Правда, отдадим ему должное, он хорошо проявил себя после этого. И, благодаря ему, нам удалось найти вас и того негодяя в черной рясе. А ведь он даже не поблагодарил меня за то, что я снял с него подозрение в том, что он замешан в тех грязных делах. Взял да и уехал Бог весть куда. Так я слышал, во всяком случае.
Не было еще ни одного Мерлина, который бы хорошо кончил, и этот пойдет по кривой дорожке.
Итак, домик в Треворте опустел, лошади одичали и вместе со своими сородичами носились по пустоши. А их хозяин уехал куда-то далеко, как всегда беззаботно посвистывая.
Между тем телега приближалась к склону холма, и, прикрыв глаза от солнца ладонью, Мэри следила за ней.
Лошадь еле тащилась, низко нагнув голову. Телега была доверху нагружена кухонной утварью вперемешку с матрацами и другими вещами.
Кто-то, видно, уезжал со всем своим скарбом.
Но кто это мог быть – ей было невдомек. Только когда телега оказалась совсем рядом, а возница, посмотрев наверх, помахал ей рукой, она узнала его.
Спустившись к телеге, с видом полного равнодушия, Мэри подошла к лошади и, поглаживая ее, принялась что-то говорить ей. Джем ударом ноги подтолкнул камень под колесо телеги, чтобы она не скатывалась вниз.
– Тебе уже лучше? – обратился он к Мэри, стоя позади телеги. – Я слыхал, что ты захворала и лежишь в постели.
– Кто это мог такое сказать? – отвечала она. – Я все время была в Норт-Хилле, на ногах. Бродила вокруг. Ничего такого со мной не случилось, только извелась – так мне ненавистны здешние места.
– Прошел еще слушок, что ты устроилась в компаньонки к миссис Бассет.