Навстречу уже спешила соседка с дурной вестью.
– Твоей матери хуже! – воскликнула она. – Только что она было вышла на порог бледная как смерть, глянула куда-то перед собой, потом вся затряслась и упала наземь.
Миссис Хоблин и Вилли Серл подняли бедняжку и отнесли в дом.
Говорят, она лежит и глаз не открывает.
Доктор решительно оттеснил от дверей собравшихся поглазеть соседей.
Вместе с Серлом они подняли неподвижно лежавшую на полу женщину и отнесли наверх в спальню.
– Это удар, – сказал доктор, – но она дышит. И пульс ровный.
Случилось то, чего я боялся, – что она надломится вот так неожиданно.
Почему это произошло именно сейчас, после стольких лет, известно одному Господу и ей самой.
Что ж, Мэри, настало время показать, что ты достойная дочь своих родителей.
Теперь ты одна можешь ей помочь.
Все шесть долгих месяцев этой первой и последней в жизни матери болезни Мэри ухаживала за ней. Но никакие старания ни дочери, ни доктора не смогли ей помочь.
Она больше не хотела бороться за жизнь.
Казалось, она жаждала избавления и молча молилась, чтобы оно пришло поскорее.
Мэри она сказала:
– Я не хочу, чтобы тебе пришлось трудиться, как мне.
Такая жизнь изматывает и тело и душу.
Когда меня не станет, тебе незачем больше оставаться в Хелфорде.
Лучше всего тебе уехать в Бодмин к тете Пейшнс.
Напрасно пыталась Мэри убедить мать, что та не умрет.
Мысль о смерти не выходила у нее из головы. Тут ничего нельзя было поделать.
– Я не хочу покидать ферму, мама, – уверяла дочь. – Здесь я родилась, и отец мой и ты тоже из Хелфорда.
Место Йелланов здесь.
Я не боюсь бедности и того, что хозяйство разваливается.
Ты тут работала семнадцать лет, почему же я не смогу?
Я сильная, могу работать не хуже мужчины, ты же знаешь.
– Это не жизнь для девушки, – возражала мать. – Я работала все эти годы ради твоего отца и ради тебя.
Когда женщина трудится для своих близких – это дает ей душевный покои и удовлетворение. Другое дело – работать для себя одной.
В этом нет никакой радости.
– В городе мне делать нечего, – заявила Мэри. – Я выросла здесь, у реки, и другой жизни не хочу.
Города мне хватает и при поездках в Хелстон.
Мне лучше здесь, в саду с нашими цыплятами, старой хрюшкой и лодкой на речке.
А что стала бы я делать в Бодмине у тети Пейшнс?
– Девушка не может жить одна, Мэри. Так легко или умом тронуться, или в беду попасть.
Так всегда бывает.
Разве ты забыла бедняжку Сью, что бродила по кладбищу в полнолуние и все звала возлюбленного, которого у нее никогда не было?
А еще до того, как ты родилась, была одна девушка, которая осталась сиротой в шестнадцать лет.
Так она сбежала в Фалмут и стала путаться с матросами.
Не знать нам с отцом покоя на том свете, если ты не будешь пристроена.
Тебе наверняка понравится тетя Пейшнс, она всегда любила шутки да забавы, а уж сердцем – сама доброта.
Помнишь, как она приезжала сюда лет двенадцать назад?
На ней была шляпка с ленточками и шелковая нижняя юбка с оборками.
А в Треловорене работал парень, которому она очень приглянулась, но она и смотреть в его сторону не пожелала…
Да, Мэри помнила тетушку Пейшнс. Ее кудряшки надо лбом и большие голубые глаза. И то, как она заливалась смехом и весело щебетала, и как, подобрав юбку, на цыпочках пробиралась через грязь по двору.
Она была похожа на сказочную фею.
– Что за человек твой дядя Джошуа, не могу сказать, – продолжала мать. – Его я никогда не видела и не знаю никого, кто был бы с ним знаком.
Но когда твоя тетушка вышла за него замуж, то написала совершенно несуразное письмо, такую чепуху, ну совсем как девчонка, а ей было уж за тридцать.
– Да я для них просто деревенщина, – твердила Мэри. – И приятными манерами не отличаюсь, да и говорить им со мной будет не о чем.
– Они полюбят тебя такую, как ты есть, а не за ужимки или светские манеры.
Дитя мое, обещай, когда меня не станет, ты напишешь тете Пейшнс и сообщишь, что моим последним и самым большим желанием было, чтобы ты поехала к ней.