– Ты что, никогда здесь не прибираешь? – спросила она. – Превратил кухню в свинарник.
Как не стыдно!
Оставь мне ведро и поищи метлу.
В такой грязи я есть не стану.
Не теряя времени, она взялась за работу. Все в ней, привыкшей к чистоте, восставало против этой грязи и беспорядка.
Через полчаса на кухне было прибрано, пол сиял чистотой, мусор вынесен.
Найдя в чулане глиняную посуду и рваную скатерть, Мэри принялась накрывать на стол. На огне стояла кастрюля с бараниной, картошкой и репой.
Аппетитный запах распространился по дому, и в дверях появился Джем, потягивая носом, как голодный пес.
– Придется, видно, нанять кухарку, – заявил он. – Может, оставишь свою тетю и переберешься ко мне хозяйничать?
– Придется много платить, денег не хватит, – отвечала Мэри.
– До чего же скаредный народ эти женщины! – сказал он, усаживаясь за стол. – Денег они не тратят, а что с ними делают – ума не приложу.
Моя матушка была такой же.
Всегда упрятывала монеты в старый чулок, только я их и видел.
Ладно, поторапливайся с обедом, живот от голода подвело.
– А ты нетерпелив, – заметила Мэри. – Ни слова благодарности за мои труды.
Не хватай же руками, горячо.
Она поставила перед ним дымящееся блюдо с бараниной. Джем аж причмокнул.
– Видать, кое-чему тебя там, дома, научили, – заявил он. – Я всегда говорил, что женщинам от природы дано умение делать две вещи, одна из них – стряпня.
Принеси-ка кувшин с водой, он во дворе.
Мэри уже налила в кружку воды и молча придвинула к нему.
– Мы все родились здесь, в комнате наверху, – кивнул он головой на потолок. – Когда я еще цеплялся за материнскую юбку, Джосс и Мэт были уже здоровенными парнями.
Отца приходилось видеть нечасто, но когда он бывал дома, тут уж держись.
Как-то раз он бросил в мать ножом и рассек ей бровь. У нее по лицу лилась кровь.
Я перепугался, убежал и спрятался в углу за очагом.
Мать ничего не сказала, только промыла глаз водой и стала подавать отцу ужин.
Она была смелой женщиной, надо отдать ей должное. Хотя говорила она с нами мало и не очень-то сытно кормила.
Меня считали ее любимчиком, поскольку я был младшим, и братья частенько колотили меня за ее спиной.
Но они и между собой не очень ладили, дружбы в нашей семье вообще не было. Я видел, как Джосс избивал Мэта так, что тот уже на ногах не мог держаться.
Мэт был каким-то чудным – тихоня, вроде матери.
Он потонул там, на болотах.
Кричи не кричи, здесь тебя никто не услышит, разве что птицы да лошади.
Однажды я сам так чуть не пропал.
– А давно твоей матушки не стало? – спросила Мэри.
– На Рождество семь лет будет, – ответил он, уплетая баранину. – Отца повесили, Мэт утонул, Джосс взял да уехал в Америку, а я рос без присмотра, как звереныш. Мать сделалась совсем уж набожной, молилась часами, взывая к Господу.
Не смог я этого вынести и смылся отсюда.
Какое-то время мотался на шхуне из Падстоу, но морская жизнь не по мне.
Вернулся домой; мать была уже худой, как скелет.
"Ты должна больше есть", – говорил я ей, но она не слушалась. Я снова уехал, поболтался немного в Плимуте, делал за пару шиллингов, что придется.
Вернулся сюда как-то к рождественским праздникам, прямо к обеду, но нашел дом брошенным и закрытым.
Чуть не спятил от голода, ведь целые сутки не ел.
Пошел в Норт-Хилл и там узнал, что мать померла три недели назад и ее похоронили.
А я тащился из самого Плимута. Вот тебе и весь рождественский обед.
Там в шкафу позади тебя есть кусок сыру.
Могу дать тебе половину.
В нем, правда, завелись черви, но вреда от них не будет.
Мэри покачала головой и предоставила ему самому лезть за сыром.
– Что это ты? – удивился он. – У тебя вид, как у захворавшей телки.
Неужто бараниной объелась?
Мэри смотрела, как он, сев на место, положил кусок высохшего сыра на черствый хлеб.
– Скорей бы в Корнуолле не осталось ни одного Мерлина, – сказала она.