– Да я ничего такого и не говорил про одиночество, – отвечал кучер.
– Может, как вы есть не здешняя, то и не поняли, о чем я.
Вовсе не о двадцати с лишком милях по болотам, хотя и это напугало бы многих.
Эй, миссис, можно вас на минутку. – Он повернулся и окликнул женщину у гостиницы "Ройэл". Она зажигала фонарь у подъезда, так как уже почти стемнело. – Растолкуйте вы этой молодой особе.
Мне сказали, что она едет до Лонстона, а она просит ссадить ее у "Ямайки".
Женщина спустилась со ступенек и заглянула в карету.
– Это дикое, неуютное место, – сказала она, – и если вы ищете работу, то на тамошних фермах ничего не найдете.
Они там, на болотах, не любят чужих.
Здесь, в Бодмине, можно устроиться гораздо лучше.
Мэри улыбнулась.
– Не беспокойтесь обо мне, – сказала она. – Я еду к родственникам.
Мой дядя – хозяин трактира "Ямайка".
Последовало долгое молчание.
Даже при тусклом свете фонаря Мэри заметила, что оба с изумлением смотрят на нее.
От волнения она вдруг похолодела; ей захотелось, чтобы женщина успокоила ее, но та молча отступила.
– Извините, – наконец выговорила она. – Это, конечно, не мое дело.
Доброй ночи.
Кучер, густо покраснев, принялся насвистывать, как бывает с человеком, попавшим в неловкое положение и не знающим, как из него выпутаться.
Поддавшись внезапному порыву, Мэри высунулась из кареты и коснулась его руки.
– Скажите же мне, – промолвила она. – Я не обижусь, что бы мне ни пришлось услышать.
Моего дядю здесь не любят?
Что-то тут неладно?
Вид у кучера был очень смущенный.
Глядя в сторону, он отрывисто произнес:
– У "Ямайки" дурная слава, всякое про нее рассказывают. Ну, в общем, понимаете… Но я ничего такого сказать не хочу.
Может, это все и не правда.
– Что рассказывают? – спросила Мэри. – Вы хотите сказать, что там собираются пьяницы?
Мой дядя связался с дурной компанией?
Однако кучер не поддавался.
– Не хочу лезть в это дело, – твердил он. – Ничего не знаю.
Просто народ болтает всякое.
Приличные люди в "Ямайку" больше не заглядывают.
Вот вам и все.
Прежде мы, бывало, останавливались там напоить и накормить лошадей. Да и сами заходили перекусить и хлебнуть пивка.
Теперь же нет.
Мы гоним лошадей мимо, покуда не доберемся до трактира "У пяти дорог", да и там особо не засиживаемся.
– Почему все-таки люди не хотят бывать там?
Что за причина? – настаивала Мэри.
Он ответил не сразу, словно подыскивая слова.
– Боятся, – сказал он наконец, покачав головой. И не добавил больше ни слова.
Видно, чувствовал, что был слишком резок, и ему стало жаль девушку. Немного погодя он снова заглянул в окно кареты и обратился к ней:
– А не выпить ли вам чашечку чая, прежде чем двинемся дальше?
Путь далекий, а на болотах холодно.
Мэри покачала головой.
У нее пропало всякое желание есть. И хотя чашка чая согрела бы ее, не хотелось выбираться из кареты и идти в "Ройэл" из страха, что та женщина станет глазеть на нее, а посетители шушукаться.
К тому же внутренний голос трусливо нашептывал:
"Останься в Бодмине, останься в Бодмине", и она чувствовала, что может поддаться уговору, оказавшись под кровом гостиницы.
А ведь она обещала матери поехать к тетушке Пейшнс, и ей никак нельзя нарушить данное слово.
– Тогда нам лучше поскорей отправиться в путь, – сказал кучер. – Вы одна, и путешествуете в такую пору.
Вот вам еще плед – укутать колени.