Да нет, конечно, тебе будет все равно.
– Я этого не говорила.
Вряд ли ты поймешь.
– Женщины думают иначе, чем мужчины. Они живут в другом мире.
Поэтому я их не очень-то жалую. От них только горе и неразбериха.
Приятно было свозить тебя в Лонстон, Мэри… Но когда дело доходит до жизни или смерти, как сейчас, то, Бог свидетель, я бы очень хотел, чтобы ты оказалась за сотню миль отсюда и тихо сидела бы с шитьем на коленях в уютной гостиной, где тебе и положено быть.
– Я никогда не вела такого образа жизни и никогда не буду.
– Отчего же?
В один прекрасный день ты обвенчаешься с каким-нибудь фермером или лавочником и будешь вести спокойную жизнь, пользуясь уважением соседей.
Только не рассказывай им, что некогда жила в "Ямайке" и за тобой ухаживал конокрад.
Не то перед тобой захлопнутся все двери.
Прощай, и желаю тебе, чтобы все благополучно закончилось.
Он поднялся, подошел к окну, пролез через разбитое стекло наружу и, держась за конец одеяла, спустился на землю.
Мэри следила за ним из окна, машинально махая на прощание рукой. Не оборачиваясь, он, как тень, скользнул по двору.
Мэри медленно втащила одеяло и расстелила его на кровати.
Близилось утро. Спать уже не хотелось.
Девушка сидела на постели в ожидании, когда отопрут дверь, и обдумывала план действий на вечер.
Ждать ей еще долго. Самое главное – – не вызывать подозрений. Держаться нужно ровно. Может быть, напустить на себя несколько мрачный, подавленный вид, будто она через силу покорилась дядиной воле; притвориться, что готовится к отъезду.
А позже, к вечеру, найти какой-нибудь предлог, скажем, сославшись на усталость и желание отдохнуть перед трудным ночным путешествием, и уйти в свою комнату. Вот тут наступит самый опасный момент.
Нужно будет незаметно выбраться из "Ямайки" и что есть мочи бежать в Олтернан.
На этот раз Фрэнсис Дейви поймет, что надо немедленно действовать.
Потом, конечно, с его одобрения, она вернется в трактир в надежде, что ее отсутствие осталось незамеченным.
На это она делала главную ставку.
Если же трактирщик обнаружит, что Мэри нет в доме, ее жизнь повиснет на волоске, и она должна быть готова к этому.
Тогда никакие объяснения ее уже не спасут.
Но если он будет думать, что племянница все еще спит, то игра продолжится.
Они вместе станут готовиться к поездке. Может быть, даже успеют загрузить телегу и выехать на дорогу. Дальнейшее было уже не в ее власти.
Их судьба окажется в руках викария из Олтернана.
Дальше заглядывать она не могла, да и не очень хотела.
Оставалось ждать утра. День наконец наступил, но тянулся он томительно долго: каждая минута казалась часом, а час – вечностью.
Все молча, в изнеможении, ждали прихода ночи.
При свете дня мало что можно было делать – в любой момент в дом могли ворваться.
Тетя Пейшнс сновала туда-сюда из кухни в свою комнату. Ее шаги были слышны то в коридоре, то на лестнице.
С нелепой беспомощностью она пыталась собрать вещи, вязала узлы со своей старенькой одежонкой; потом, спохватившись и вспомнив о какой-нибудь забытой вещи, развязывала их; бесцельно слонялась по кухне, открывала шкафы, заглядывала в ящики, перебирала кастрюли и сковородки, была не в состоянии решить, что взять с собой, а что оставить.
Мэри помогала ей, как могла, но тоже без особого толка. Да и чего ради было особо стараться, когда знаешь, что весь этот труд впустую.
Правда, бедная тетя этого не знала. Когда девушка, забывшись, позволяла себе задуматься о том, что их ждет, сердце ее замирало.
Как поведет себя тетя Пейшнс?
Что будет с ней, когда придут забирать ее мужа?
Она ведь сущий ребенок, и за ней придется присматривать, как за ребенком.
Тетя снова тяжело поднялась в свою комнату, и Мэри услышала, как она волочит по полу коробки со своими вещами. Она заворачивала в шаль какой-нибудь подсвечник, клала его рядом с надтреснутым чайником и выцветшим муслиновым чепчиком, но тут же вынимала все это и хваталась за еще более ветхие сокровища.
Джосс Мерлин хмуро наблюдал за суетой жены, разражаясь бранью, когда она что-нибудь роняла или спотыкалась о лежащие на полу вещи.
За ночь его настроение опять изменилось.
Ночное бдение сделало его еще более раздражительным, а напрасное ожидание прихода того, кого он так боялся, привело его в крайнее беспокойство.
Он слонялся по дому, рассеянный и взвинченный, бормоча что-то себе под нос и поминутно поглядывая в окно, словно боясь, что кто-то неслышно подкрадется и застигнет его врасплох.
Его нервозность передалась жене и Мэри.
Тетя Пейшнс боязливо посматривала на мужа, тоже выглядывая в окно и прислушиваясь. Рот ее подергивался, руки теребили фартук.
Из запертой кладовой не доносилось ни звука. Трактирщик не заходил туда и не упоминал имени разносчика. Это молчание казалось противоестественным и зловещим.
Если бы Гарри выкрикивал непристойности или колотил в дверь, в этом не было бы ничего удивительного. Но он лежал в темноте без шороха и звука, и при всем отвращении к нему Мэри содрогалась при мысли о том, что он, быть может, уже мертв.
В полдень они все трое уселись за кухонный стол обедать, но ели молча, как бы украдкой. Трактирщик, обычно отличавшийся волчьим аппетитом, угрюмо постукивал по столу пальцами и не притрагивался к тарелке с холодным мясом.
Один раз Мэри подняла на него глаза и увидела, как он пристально смотрит на нее из-под косматых бровей.