Однажды она меня прикончит, и поделом.
Обычно я пью самую малость, вот как сегодня. А бывает, на меня что-то такое находит, и я пью и пью, напиваюсь вдрызг.
И тогда все мое: и сила, и слава, и бабы, и все царствие небесное.
Тут уж я чувствую себя королем, Мэри, владыкой мира.
Это и рай и ад.
И меня несет без остановки, я говорю и говорю обо всем, что натворил.
Забираюсь в свою комнату, зарываюсь в подушку и ору, ору о моих делишках.
Тогда твоя тетка запирает меня на ключ, а когда протрезвею, то колочу в дверь, и она меня выпускает.
Никто, кроме нас с ней, не знает об этом, да вот теперь и ты.
Я рассказал об этом потому, что уже немного пьян и не могу держать язык за зубами.
Но я еще не так пьян, чтобы совсем потерять голову.
Не так пьян, чтобы рассказать тебе, почему живу в этой забытой Богом дыре и как стал хозяином "Ямайки".
Он говорил теперь еле слышно, осипшим голосом.
Огонь в очаге едва тлел, на стены легли черные тени, свечи тоже почти погасли, а на потолке металась зловещая тень Джосса Мерлина.
Он пьяно улыбнулся Мэри и дурашливо приставил палец себе к носу.
– Нет, этого я тебе не скажу, Мэри Йеллан.
О нет, я не так прост и еще кое-что соображаю.
Ежели хочешь узнать побольше, спроси лучше у своей тети.
Уж она-то порасскажет тебе.
Я нынче слышал ее болтовню о приличной публике у нас в трактире и о сквайре, который снимает перед ней шляпу.
Это все враки, сплошные враки.
Одно только тебе скажу, все равно рано или поздно узнаешь.
Сквайр Бассет и носа сюда не кажет, боится.
Как увидит меня на дороге, перекрестится и пришпорит коня.
Да и все прочие милейшие господа.
Кареты с пассажирами не останавливаются здесь больше, и почтовые тоже.
Но мне наплевать, клиентов хватает.
Чем меньше беспокоят меня господа, тем лучше.
Здесь пьют – и не мало.
Одни в субботу вечером ездят в "Ямайку", а другие запирают двери на засовы и ложатся спать, заткнув уши.
Бывает, что по ночам в округе тихо и темно во всех домах, и только окна "Ямайки" ярко освещены.
Говорят, что крики и пение слышны отсюда даже на фермах за Раф Тором.
В такие вечера, если пожелаешь, будешь работать в баре и увидишь, с кем я вожу компанию.
Мэри сидела очень тихо, крепко вцепившись руками в сиденье стула.
Она не смела пошевелиться, боясь, что настроение Джосса внезапно снова переменится и он перейдет от доверительного тона к грубой брани.
– Все они боятся меня, – продолжал он, – а я никого не боюсь.
Говорю тебе, получи я хорошее воспитание и образование, я бы уж был при самом короле Георге и исколесил с ним всю Англию.
Всему виной спиртное да моя горячая кровь.
Проклятие это лежит на всем нашем роду, Мэри.
Ни один из Мерлинов еще не помер в собственной постели.
Отца моего повесили в Эксетере – он ввязался в драку с одним парнем и прикончил его.
Деду отрезали уши за воровство, отправили на каторгу в южные колонии, и там он подох от змеиного укуса.
Я старший из трех братьев; все мы родились у подножья Килмара, в его тени, – там, около болота Дюжины Молодцов… Знаешь, надо пересечь Восточное болото, дойти до Рашфорда, там и увидишь огромную гранитную скалу, похожую на воздетую к небу руку дьявола.
Это и есть Килмар.
Если уж родился около него, непременно пристрастишься к выпивке, как я.
Мой брат Мэтью утонул в болоте Треварта.
Мы-то думали, что он подался в матросы, о нем долго не было известий. А потом летом, когда началась засуха и не выпало ни капли дождя, мы вдруг наткнулись на Мэтью. Он застрял в трясине, так и остался стоять там с руками, поднятыми вверх, а вокруг вились кулики.
Мой брат Джем – черт бы его побрал! – был еще младенцем, держался за юбку матери, когда Мэт и я были уже взрослыми.
Я никогда не ладил с Джемом: уж больно он хитер и остер на язык.
Когда-нибудь его наверняка поймают и повесят, как моего отца.