Мэри вытащила лист и взглянула на него.
Там опять была нарисована церковь, но на сей раз на скамьях сидели прихожане, а на кафедре стоял сам викарий.
Сначала она не заметила в рисунке ничего необычного. Выбор сюжета был вполне естественен для викария, умевшего рисовать. Но тут она вгляделась повнимательнее.
Это был вовсе не рисунок, а карикатура, гротескная и злая.
Прихожане были одеты в свое лучшее воскресное платье. Но у них были… бараньи головы.
Они внимали священнику с тупым и торжественным видом, разинув пасти и сложив в молитве копыта.
Морды были выписаны тщательно, как будто каждая олицетворяла живую душу, но у всех было одинаковое идиотское выражение ничего не понимающих, ко всему безучастных существ.
Проповедником в черной мантии, с венчиком белых волос, был сам Фрэнсис Дейви. У него была волчья морда, и он издевательски скалился, глядя на внимающее ему стадо.
Это была насмешка, кощунственная, пугающая.
Мэри быстро перевернула рисунок и положила его назад, задвинув ящик. Она отошла от стола и снова села в кресло у камина.
Ей было не по себе. И зачем только она полезла в этот ящик! Словно заглянула в чужую душу, не имея на то никакого права.
Это должно было оставаться между автором рисунка и Богом.
Послышались шаги по дорожке. Девушка поспешно поднялась и отодвинула лампу от кресла, чтобы свет не падал на ее лицо.
Кресло стояло спинкой к двери, и Мэри сидела, ожидая появления викария. Но он так долго не входил, что она обернулась. Он стоял позади нее, неслышно войдя в комнату через холл.
От неожиданности девушка вздрогнула. Он подошел к ней.
– Простите меня, – произнес он, – вы не ждали, что я так скоро вернусь. Я вторгся в ваши мечты.
Она покачала головой и пролепетала слова извинения. Он снял пальто, остановился у камина, в своем черном облачении, и спросил, как она чувствует себя и как спала.
– Вы уже поели? – поинтересовался он и, когда она ответила отрицательно, вытащил из кармана часы и сверил их с настенными. Было без нескольких минут шесть.
– Мы уже как-то ужинали вместе, Мэри Йеллан. Поужинаем и сегодня. Но на сей раз, если не возражаете, стол накроете вы. Поднос с едой на кухне.
Ханна должна была все подготовить, и беспокоить ее мы не станем.
А я тем временем напишу с вашего позволения несколько строк.
Мэри заверила его, что чувствует себя вполне отдохнувшей и будет только рада помочь. Он кивнул головой и со словами:
"Тогда без четверти семь", – повернулся к ней спиной, давая понять, что хотел бы остаться один.
Мэри направилась на кухню, все еще испытывая некоторое смущение от его неожиданного появления и радуясь, что у нее есть полчаса, чтобы прийти в себя. Она была явно не готова к разговору с ним.
Может быть, он наскоро поужинает и вернется к письменному столу, оставив ее наедине со своими мыслями.
Лучше бы она не открывала этот злосчастный ящик; карикатура никак не шла у нее из головы.
Она чувствовала себя как ребенок, который узнал секрет, тщательно скрываемый от него родителями, и теперь мучается от вины и стыда, боясь проболтаться.
Она предпочла бы поесть в одиночестве, и лучше бы он обращался с ней как с прислугой, а не как с гостьей.
Сейчас же она не знала, как держаться с ним: он был учтив и обходителен, но при этом не считал неудобным отдавать ей распоряжения.
На кухне Мэри почувствовала себя увереннее в атмосфере знакомых ей запахов и не спеша занялась ужином. Башенные часы отбивали каждую четверть. Мэри хотелось, чтобы они замедлили свой ход.
Вот уже пробило три четверти, и он, наверное, уже ждет ее. Взяв поднос, она направилась в гостиную, очень надеясь, что выражение ее лица не выдаст ее душевного состояния.
Фрэнсис Дейви стоял спиной к камину. Стол был придвинут ближе к огню.
Мэри не смотрела на викария, но почувствовала на себе его испытующий взгляд. Ее движения сразу сделались неловкими.
Она заметила, что он сложил мольберт и поставил холст к стене.
А вот письменный стол впервые на ее памяти находился в полном беспорядке и был завален бумагами и письмами. В камине догорали листы бумаги.
Они сели за стол, и он предложил ей кусок холодного пирога.
– Неужели Мэри Йеллан настолько утратила свое любопытство, что даже не хочет спросить меня, как я провел день? – насмешливо произнес он наконец. Девушка покраснела, вновь испытывая острое чувство вины.
– Разве ваши дела должны меня касаться? – спросила она.
– Разумеется, должны, – возразил он. – Именно вашими делами я занимался весь день.
Вы ведь просили меня о помощи?
Мэри чувствовала страшную неловкость и не знала, что сказать.
– Я еще не поблагодарила вас за то, что вы сразу же откликнулись и прибыли в "Ямайку", – пробормотала она в смущении, – а также за то, что предоставили мне ночлег и позаботились, чтобы я подольше поспала.
Вы должны считать меня неблагодарной.
– Я ничего подобного не говорил, только подивился вашей выдержке.
Было около двух часов ночи, когда я пожелал вам спокойного сна, а сейчас уже семь вечера.
Прошло немало времени, и жизнь не стоит на месте.
– Так, значит, вы совсем не спали после того, как оставили меня?
– Я спал до восьми, потом позавтракал и уехал.
Мой серый конь охромел, и мне пришлось взять другую лошадь.
Она еле плетется, и ушла уйма времени, чтобы добраться сначала до "Ямайки", а оттуда до Норт-Хилла.