И из-за кого же? Из-за какой-нибудь гризетки или горничной, за которой я волочился, когда был в гарнизоне… Какая гадость!
— Простите, милый Арамис, но мне казалось, что вы метили выше.
— Выше!
А кто я такой, чтобы иметь подобное честолюбие?
Бедный мушкетер, нищий и незаметный, человек, который ненавидит зависимость и чувствует себя в свете не на своем месте!
— Арамис, Арамис! — вскричал д'Артаньян, недоверчиво глядя на друга.
— Прах есмь и возвращаюсь в прах.
Жизнь полна унижений и горестей, — продолжал Арамис, мрачнея. — Все нити, привязывающие ее к счастью, одна за другой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые.
О милый д'Артаньян, — сказал Арамис с легкой горечью в голосе, — послушайте меня: скрывайте свои раны, когда они у вас будут!
Молчание — это последняя радость несчастных; не выдавайте никому своей скорби.
Любопытные пьют наши слезы, как мухи пьют кровь раненой лани.
— Увы, милый Арамис, — сказал д'Артаньян, в свою очередь испуская глубокий вздох, — ведь вы рассказываете мне мою собственную историю.
— Как!
— Да! У меня только что похитили женщину, которую я любил, которую обожал.
Я не знаю, где она, куда ее увезли: быть может — она в тюрьме, быть может — она мертва.
— Но у вас есть хоть то утешение, что она покинула вас против воли, вы знаете, что если от нее нет известий, то это потому, что ей запрещена связь с вами, тогда как…
— Тогда как?..
— Нет, ничего, — сказал Арамис. — Ничего…
— Итак, вы навсегда отказываетесь от мира, это решено окончательно и бесповоротно?
— Навсегда.
Сегодня вы еще мой друг, завтра вы будете лишь призраком или совсем перестанете существовать для меня.
Мир — это склеп, и ничего больше.
— Черт возьми!
Как грустно все, что вы говорите!
— Что делать!
Мое призвание влечет меня, оно уносит меня ввысь.
Д'Артаньян улыбнулся и ничего не ответил.
— И тем не менее, — продолжал Арамис, — пока я еще на земле, мне хотелось бы поговорить с вами о вас, о наших друзьях.
— А мне, — ответил д'Артаньян, — хотелось бы поговорить с вами о вас самих, но вы уже так далеки от всего.
Любовь вызывает у вас презрение, друзья для вас призраки, мир — склеп…
— Увы! В этом вы убедитесь сами, — сказал со вздохом Арамис.
— Итак, оставим этот разговор и давайте сожжем письмо, которое, по всей вероятности, сообщает вам о новой измене вашей гризетки или горничной.
— Какое письмо? — с живостью спросил Арамис.
— Письмо, которое пришло к вам в ваше отсутствие и которое мне передали для вас.
— От кого же оно?
— Не знаю. От какой-нибудь заплаканной служанки или безутешной гризетки… быть может, от горничной госпожи де Шеврез, которой пришлось вернуться в Тур вместе со своей госпожой и которая для пущей важности взяла надушенную бумагу и запечатала свое письмо, печатью с герцогской короной.
— Что такое вы говорите?
— Подумать только!
Кажется, я потерял его… — лукаво сказал молодой человек, делая вид, что ищет письмо.
— Счастье еще, что мир — это склеп, что люди, а следовательно, и женщины — призраки и что любовь — чувство, о котором вы говорите:
«Какая гадость!»
— Ах, д'Артаньян, д'Артаньян, — вскричал Арамис, — ты убиваешь меня!
— Наконец-то, вот оно! — сказал д'Артаньян. И он вынул из кармана письмо.
Арамис вскочил, схватил письмо, прочитал или, вернее, проглотил его; его лицо сияло.
— По-видимому, у служанки прекрасный слог, — небрежно произнес посланец.
— Благодарю, д'Артаньян! — вскричал Арамис в полном исступлении.
— Ей пришлось вернуться в Тур. Она не изменила мне, она по-прежнему меня любит!
Иди сюда, друг мой, иди сюда, дай мне обнять тебя, я задыхаюсь от счастья!
И оба друга пустились плясать вокруг почтенного Иоанна Златоуста, храбро топча рассыпавшиеся по полу листы диссертации.
В эту минуту вошел Базен, неся шпинат и яичницу.