Я требую отмены диссертации!
— С тех пор, — продолжал Арамис, — моя жизнь протекает очень приятно.
Я начал писать поэму односложными стихами.
Это довольно трудно, но главное достоинство всякой вещи состоит именно в ее трудности.
Содержание любовное.
Я прочту вам первую песнь, в ней четыреста стихов, и читается она в одну минуту.
— Знаете что, милый Арамис? — сказал д'Артаньян, ненавидевший стихи почти так же сильно, как латынь. — Добавьте к достоинству трудности достоинство краткости, и вы сможете быть уверены в том, что ваша поэма будет иметь никак не менее двух достоинств.
— Кроме того, — продолжал Арамис, — она дышит благородными страстями, вы сами убедитесь в этом… Итак, друзья мои, мы, стало быть, возвращаемся в Париж?
Браво!
Я готов!
Мы снова увидим нашего славного Портоса.
Я рад!
Вы не можете себе представить, как мне недоставало этого простодушного великана!
Вот этот не продаст своей лошади, хотя бы ему предложили за нее целое царство!
Хотел бы я поскорей взглянуть, как он красуется на своем скакуне, да еще в новом седле.
Он будет похож на Великого Могола, я уверен…
Друзья сделали часовой привал, чтобы дать передохнуть лошадям.
Арамис расплатился с хозяином, посадил Базена в фургон к его товарищам, и все отправились в путь — за Портосом.
Он был уже здоров, не так бледен, как во время первого посещения д'Артаньяна, и сидел за столом, на котором стоял обед на четыре персоны, хотя Портос был один; обед состоял из отлично приготовленных мясных блюд, отборных вин и великолепных фруктов.
— Добро пожаловать, господа! — сказал Портос, поднимаясь с места. — Вы приехали как раз вовремя.
Я только что сел за стол, и вы пообедаете со мной.
— Ого! — произнес д'Артаньян.
— Кажется, эти бутылки не из тех, что Мушкетон ловил своим лассо.
А вот и телятина, вот филе…
— Я подкрепляюсь… — сказал Портос, — я, знаете ли, подкрепляюсь.
Ничто так не изнуряет, как эти проклятые вывихи.
Вам когда-нибудь случалось вывихнуть ногу, Атос?
— Нет, но мне помнится, что в нашей стычке на улице Феру я был ранен шпагой, и через две — две с половиной недели после этой раны я чувствовал себя точно так же, как вы.
— Однако этот обед предназначался, кажется, не только для вас, любезный Портос? — спросил Арамис.
— Нет, — сказал Портос, — я ждал нескольких дворян, живущих по соседству, но они только что прислали сказать, что не будут.
Вы замените их, и я ничего не потеряю от этой замены… Эй, Мушкетон! Подай стулья и удвой количество бутылок.
— Знаете ли вы, что мы сейчас едим? — спросил Атос спустя несколько минут.
— Еще бы не знать! — сказал д'Артаньян. — Что до меня, я ем шпигованную телятину с артишоками и мозгами.
— А я — баранье филе, — сказал Портос.
— А я — куриную грудинку, — сказал Арамис.
— Все вы ошибаетесь, господа, — серьезно возразил Атос, — вы едите конину.
— Полноте! — сказал д'Артаньян.
— Конину! — повторил Арамис с гримасой отвращения.
Один Портос ничего не произнес.
— Да, конину… Правда, Портос, ведь мы едим конину?
Да еще, может быть, вместе с седлом?
— Нет, господа, я сохранил упряжь, — сказал Портос.
— Право, все мы хороши! — сказал Арамис. — Точно сговорились.
— Что делать? — сказал Портос.
— Эта лошадь вызывала чувство неловкости у моих гостей, и мне не хотелось унижать их.
— К тому же ваша герцогиня все еще на водах, не так ли? — спросил д'Артаньян.
— Все еще, — ответил Портос.
— И потом, знаете ли, моя лошадь так понравилась губернатору провинции — это один из тех господ, которых я ждал сегодня к обеду, — что я отдал ее ему.
— Отдал! — вскричал д'Артаньян.
— О господи! Ну да, именно отдал, — сказал Портос, — потому что она, бесспорно, стоила сто пятьдесят луидоров, а этот скряга не согласился заплатить мне за нее больше восьмидесяти.