Молчите!
Если опасность, которой я подвергаюсь, не может остановить вас, то подумайте об опасностях, угрожающих вам.
— Мне?
— Да, вам. За знакомство со мной вы можете заплатить тюрьмой, заплатить жизнью.
— Тогда я больше не отойду от вас!
— Сударь… — проговорила молодая женщина, с мольбой ломая руки, — сударь, я взываю к чести военного, к благородству дворянина — уйдите!
Слышите: бьет полночь, меня ждут в этот час.
— Сударыня, — сказал д'Артаньян с поклоном, — я не смею отказать, когда меня так просят.
Успокойтесь, я ухожу.
— Вы не пойдете за мной, не станете выслеживать меня?
— Я немедленно вернусь к себе домой.
— Ах, я знала, что вы честный юноша! — воскликнула г-жа Бонасье, протягивая ему одну руку, а другой берясь за молоток у небольшой двери, проделанной в каменной стене.
Д'Артаньян схватил протянутую ему руку и страстно припал к ней губами.
— Лучше бы я никогда не встречал вас! — воскликнул он с той грубостью, которую женщины нередко предпочитают изысканной любезности, ибо она позволяет заглянуть в глубину мыслей и доказывает, что чувство берет верх над рассудком.
— Нет… — проговорила г-жа Бонасье почти ласково, пожимая руку д'Артаньяну, который все еще не отпускал ее руки, — нет, я не могу сказать этого: то, что не удалось сегодня, возможно, удастся в будущем.
Кто знает, если я когда-нибудь буду свободна, не удовлетворю ли я тогда ваше любопытство…
— А любовь моя — может ли и она питаться такой надеждой? — в порыве восторга воскликнул юноша.
— О, тут я не хочу себя связывать!
Это будет зависеть от тех чувств, которые вы сумеете мне внушить.
— Значит, пока что, сударыня…
— Пока что, сударь, я испытываю только благодарность.
— Вы чересчур милы, — с грустью проговорил д'Артаньян, — и злоупотребляете моей любовью.
— Нет, я только пользуюсь вашим благородством, сударь.
Но поверьте, есть люди, умеющие не забывать своих обещаний.
— О, вы делаете меня счастливейшим из смертных!
Не забывайте этого вечера, не забывайте этого обещания!
— Будьте спокойны.
Когда придет время, я вспомню все.
А сейчас уходите ради всего святого, уходите!
Меня ждали ровно в двенадцать, и я уже запаздываю.
— На пять минут.
— При известных обстоятельствах пять минут — это пять столетий.
— Когда любишь.
— А кто вам сказал, что дело идет не о влюбленном?
— Вас ждет мужчина! — вскрикнул д'Артаньян.
— Мужчина!
— Ну вот, наш спор начинается сначала, — произнесла г-жа Бонасье с легкой улыбкой, в которой сквозил оттенок нетерпения.
— Нет-нет! Я ухожу, ухожу.
Я верю вам, я хочу, чтобы вы поверили в мою преданность, даже если эта преданность и граничит с глупостью.
Прощайте, сударыня, прощайте!
И, словно не чувствуя себя в силах отпустить ее руку иначе, как оторвавшись от нее, он неожиданно бросился прочь.
Г-жа Бонасье между тем, взяв в руки молоток, постучала в дверь точно так же, как прежде в окно: три медленных удара через равные промежутки. Добежав до угла, д'Артаньян оглянулся.
Дверь успела раскрыться и захлопнуться. Хорошенькой жены галантерейщика уже не было видно.
Д'Артаньян продолжал свой путь.
Он дал слово не подсматривать за г-жой Бонасье, и, даже если б жизнь его зависела от того, куда именно она шла, или от того, кто будет ее провожать, он все равно пошел бы к себе домой, раз дал слово, что сделает это.
Не прошло и пяти минут, как он уже был на улице Могильщиков.
«Бедный Атос! — думал он. — Он не поймет, что все это значит.
Он уснул, должно быть, ожидая меня, или же отправился домой, а там узнал, что у него была женщина.
Женщина у Атоса!
Впрочем, была ведь женщина у Арамиса.