— Вот как!
Бонасье по этому «вот как!» понял, что дело его все больше запутывается.
— Итак, ее похитили, — продолжал комиссар. — Ну, а знаете ли вы, кто именно ее похитил?
— Мне кажется, что знаю.
— Кто же это?
— Заметьте, господин комиссар, что я ничего не утверждаю.
Я только подозреваю.
— Кого же вы подозреваете? Ну, отвечайте откровенно.
Г-н Бонасье растерялся: следовало ли ему во всем отпираться или все выложить начистоту?
Если он станет отрицать все, могут предположить, что он знает слишком много и не смеет в этом признаться.
Сознаваясь, он докажет свою добрую волю.
Он решил поэтому сказать все. — Я подозреваю мужчину высокого роста, черноволосого, смуглого, важного на вид, похожего на знатного вельможу.
Он несколько раз следовал за нами, как мне показалось, когда я поджидал жену у выхода из Лувра и отводил ее домой.
Комиссар как будто несколько встревожился.
— А имя его? — спросил он.
— О, имени его я не знаю. Но, если бы мне пришлось встретиться с ним, я сразу узнал бы его даже среди тысячи других, ручаюсь вам.
Комиссар нахмурился.
— Вы говорите, что узнали бы его среди тысячи других? — переспросил он.
— Я хотел сказать… — пробормотал Бонасье, заметив, что ответил неудачно. — Я хотел сказать…
— Вы ответили, что узнали бы его, — сказал комиссар.
— Хорошо. На сегодня достаточно. Необходимо, раньше чем мы продолжим этот разговор, уведомить кое-кого о том, что вам известен похититель вашей жены.
— Но ведь я не говорил вам, что он мне известен! — в отчаянии воскликнул Бонасье.
— Я говорил как раз обратное…
— Уведите заключенного! — приказал комиссар, обращаясь к двум стражникам.
— Куда прикажете его отвести? — спросил писарь.
— В камеру.
— В которую?
— Господи, да в любую!
Лишь бы она покрепче запиралась, — произнес комиссар безразличным тоном, вселившим ужас в несчастного Бонасье.
«О боже, боже! — думал он. — Беда обрушилась на мою голову! Жена, наверное, совершила какое-нибудь ужасное преступление.
Меня считают ее сообщником и покарают вместе с нею.
Она, наверное, призналась, сказала, что посвящала меня во всё. Женщины ведь такие слабые создания!..
В камеру, в первую попавшуюся!
Ну конечно!
Ночь коротка… А завтра — колесо, виселица… О боже, боже! Сжалься надо мною!»
Не обращая ни малейшего внимания на жалобные сетования г-на Бонасье, сетования, к которым они, впрочем, давно должны были привыкнуть, караульные подхватили арестанта с двух сторон под руки и увели в камеру. Комиссар поспешно принялся строчить какое-то письмо. Писарь в ожидании стоял возле него.
Бонасье в эту ночь не сомкнул глаз — не потому, что камера его была особенно неудобна, но страшная тревога не позволяла ему уснуть.
Всю ночь он просидел на скамеечке, вздрагивая при малейшем звуке. И когда первые лучи солнца скользнули сквозь решетку окна, ему показалось, что само солнце приняло траурный оттенок.
Вдруг он услышал, как отодвигается засов, и даже подскочил от ужаса.
Он решил, что за ним пришли, чтобы отвести на эшафот. Поэтому, когда в дверях вместо палача появился вчерашний комиссар со свеим писарем, он готов был броситься им на шею.
— Ваше дело, дорогой мой, крайне запуталось со вчерашнего дня, — сказал комиссар. — И я советую вам сказать правду. Только ваше чистосердечное раскаяние может смягчить гнев кардинала.
— Но я готов все сказать! — воскликнул Бонасье. — По крайней мере, все, что я знаю.
Прошу вас, спрашивайте меня.
— Прежде всего: где находится ваша жена?
— Ведь я говорил вам, что она похищена.
— Да, но вчера после пяти часов дня она благодаря вашей помощи сбежала.
— Моя жена сбежала? — воскликнул Бонасье.
— Несчастная!
Но, сударь, если она сбежала, то не по моей вине, клянусь вам!
— Для чего вы днем заходили к вашему жильцу, господину д'Артаньяну, с которым вы о чем-то долго совещались?