— Не этот ли самый д'Артаньян ранил когда-то де Жюссака в злополучной схватке у монастыря кармелиток? — спросил король, взглянув на кардинала, покрасневшего от досады.
— А на следующий день поразил Бернажу, — поспешил заметить де Тревиль.
— Да, ваше величество, он самый; у вашего величества отличная память.
— Так что же мы решим? — спросил король.
— Это скорее дело вашего величества, чем мое, — сказал кардинал.
— Я настаиваю на виновности этого Атоса.
— А я отрицаю ее! — воскликнул де Тревиль.
— Но у его величества есть судьи, и судьи разберут это дело.
— Совершенно верно, — сказал король.
— Предоставим все это дело судьям. Их дело судить, они и рассудят.
— Печально все же, — вновь заговорил де Тревиль, — что в такое злосчастное время, как наше, самая чистая жизнь, самая неоспоримая добродетель не может оградить человека от позора и преследований.
И армия, смею вас заверить, не очень-то будет довольна тем, что становится предметом жестоких преследований по поводу каких-то полицейских историй.
Слова были неосторожны. Но Тревиль бросил их, зная им цену.
Он хотел вызвать взрыв, а взрыв сопровождается пламенем, которое освещает все кругом.
— Полицейские истории! — вскричал король, ухватившись за слова де Тревиля. — Полицейские истории!
Какое понятие вы имеете обо всем этом, сударь?
Займитесь вашими мушкетерами и не сбивайте меня с толку!
Послушать вас, так можно подумать, что стоит арестовать мушкетера — и Франция уже в опасности.
Сколько шуму из-за какого-то мушкетера!
Я. прикажу арестовать их целый десяток, черт возьми! Сотню! Всю роту! И никому не позволю пикнуть!
— Если мушкетеры подозрительны вашему величеству, значит, они виновны, — сказал де Тревиль. — Поэтому я готов, ваше величество, отдать вам мою шпагу. Ибо, обвинив моих солдат, господин кардинал, не сомневаюсь, в конце концов возведет обвинение и против меня.
Поэтому лучше будет, если я признаю себя арестованным вместе с господином Атосом, с которым это уже произошло, и с господином д'Артаньяном, с которым это, вероятно, в ближайшем будущем произойдет.
— Гасконский упрямец, замолчите вы наконец! — сказал король.
— Ваше величество, — ответил де Тревиль, ничуть не понижая голоса, — пусть вернут мне моего мушкетера или пусть его судят.
— Его будут судить, — сказал кардинал.
— Если так — тем лучше. Прошу, в таком случае, у вашего величества разрешения защищать его.
Король побоялся вспышки.
— Если бы у его высокопреосвященства, — сказал он, — не было причин личного свойства…
Кардинал понял, к чему клонит король, и предупредил его.
— Прошу прощения, — проговорил он, — но, если ваше величество считает меня пристрастным, я отказываюсь от участия в суде.
— Вот что, — сказал король, — поклянитесь именем моего отца, что Атос находился у вас, когда происходили эти события, и не принимал в них участия.
— Клянусь вашим славным отцом и вами, которого я люблю и почитаю превыше всего на свете!
— Подумайте, ваше величество, — произнес кардинал.
— Если мы освободим заключенного, то уж никогда не узнаем истины.
— Господин Атос всегда окажется на месте и будет готов дать ответ, как только господа судейские сочтут нужным допросить его, — сказал де Тревиль.
— Он никуда не скроется, господин кардинал, будьте покойны. Я принимаю за него ответственность на себя.
— И в самом деле, он не убежит, — согласился король. — Его всегда можно будет найти, как сказал господин де Тревиль.
Кроме того, — добавил он, понизив голос и умоляюще взглянув на кардинала, — не будем вызывать у них беспокойства, это лучшая политика.
Эта политика Людовика XIII заставила Ришелье улыбнуться:
— Приказывайте, ваше величество. Вы имеете право помилования.
— Помилование может быть применено только к виновным, — сказал де Тревиль, желавший, чтобы последнее слово осталось за ним. — А мой мушкетер невиновен.
Поэтому, ваше величество, окажите ему не милость, а справедливость.
— Он в Фор-Левеке? — спросил король.
— Да, ваше величество, и в одиночной камере, без права сношения с внешним миром, как последний преступник.
— Черт возьми! — пробормотал король. — Что же нужно сделать?
— Подписать приказ об освобождении, и все будет кончено, — сказал кардинал.
— Я такого же мнения, как ваше величество, и считаю поручительство господина де Тревиля более чем достаточным.
Тревиль поклонился, преисполненный радости, к которой примешивалась тревога. Он предпочел бы настойчивое сопротивление со стороны кардинала этой неожиданной уступчивости.
Король подписал приказ об освобождении, и де Тревиль поспешил удалиться, унося его с собой.
В ту минуту, когда он уже выходил, кардинал, приветливо улыбнувшись ему, обратился к королю: