— Сударь, — вскричала молодая женщина, — я знала, что вы трусливы, алчны и глупы, но я не знала, что вы подлец!
— Сударыня… — проговорил Бонасье, впервые видевший свою жену в таком гневе и струсивший перед семейной бурей, — сударыня, что вы говорите?
— Я говорю, что вы негодяй! — продолжала г-жа Бонасье, заметив, что она снова начинает приобретать влияние на своего мужа.
— Так, значит, вы, вы стали заниматься политикой, да сделались к тому же и сторонником кардинала?
Так, значит, вы телом и душой продаетесь дьяволу, да еще за деньги?
— Не дьяволу, а кардиналу.
— Это одно и то же! — воскликнула молодая женщина.
— Кто говорит «Ришелье» — говорит «сатана».
— Замолчите, сударыня, замолчите!
Вас могут услышать!
— Да, вы правы, и мне будет стыдно за вашу трусость.
— Но чего вы, собственно, требуете?
— Я вам уже сказала: я требую, чтобы вы сию же минуту отправились в путь и чтобы вы честно выполнили поручение, которым я удостаиваю вас. На этих условиях я готова все забыть и простить вам.
И более того, — она протянула ему руку, — я верну вам свою дружбу.
Бонасье был труслив и жаден, но жену свою он любил: он растрогался.
Пятидесятилетнему мужу трудно долго сердиться на двадцатипятилетнюю жену.
Г-жа Бонасье увидела, что он колеблется.
— Ну как же?
Вы решились?
— Но дорогая моя, подумайте сами: чего вы требуете от меня?
Лондон находится далеко, очень далеко от Парижа, к тому же возможно, что ваше поручение связано с опасностями.
— Не все ли равно, раз вы избежите их!
— Знаете что, госпожа Бонасье? — сказал галантерейщик.
— Знаете что: я решительно отказываюсь. Интриги меня пугают.
Я-то ведь видел Бастилию!
Бр-р-р!
Это ужас — Бастилия!
Стоит мне вспомнить, так мороз по коже подирает.
Мне грозили пытками!
А знаете ли вы, что такое пытки?
Деревянные клинья загоняют между пальцами ноги, пока не треснут кости… Нет, решительно нет!
Я не поеду.
А почему бы, черт возьми, вам не поехать самой?
Мне начинает казаться, что я вообще был до сих пор в заблуждении на ваш счет: мне кажется, что вы мужчина, да еще из самых отчаянных.
— А вы… вы — женщина, жалкая женщина, глупая и тупая!
Ах! Вы трусите?
Хорошо. В таком случае, я сию же минуту заставлю именем королевы арестовать вас, и вас засадят в ту самую Бастилию, которой вы так боитесь!
Бонасье впал в глубокую задумчивость.
Он обстоятельно взвесил в своем мозгу, с чьей стороны грозит большая опасность — со стороны ли кардинала или со стороны королевы. Гнев кардинала был куда опаснее.
— Прикажете арестовать меня именем королевы? — сказал он наконец. — А я сошлюсь на его высокопреосвященство.
Тут только г-жа Бонасье поняла, что зашла чересчур далеко, и ужаснулась.
Со страхом вглядывалась она в это тупое лицо, на котором выражалась непоколебимая решимость перетрусившего глупца.
— Хорошо, — сказала она.
— Возможно, что вы в конце концов правы.
Мужчина лучше разбирается в политике, особенно вы, господин Бонасье, раз вам довелось беседовать с кардиналом.
И все же мне очень обидно, — добавила она, — что мой муж, человек, на любовь которого я, казалось, могла положиться, не пожелал исполнить мою прихоть.
— Ваши прихоти могут завести слишком далеко, — покровительственным тоном произнес Бонасье. — И я побаиваюсь их.
— Придется отказаться от моей затеи, — со вздохом промолвила молодая женщина.
— Пусть так. Не будем больше об этом говорить.
— Если бы вы хоть толком сказали мне, что я должен был сделать в Лондоне, — помолчав немного, заговорил Бонасье, с некоторым опозданием вспомнивший, что Рошфор велел ему выведывать тайны жены.