Портос!
Арамис!
Оба мушкетера, с которыми мы уже успели познакомиться и которым принадлежали два последних имени, сразу же отделились от товарищей и вошли в кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, как только они перешагнули порог.
Их манера держаться, хотя они и не были вполне спокойны, своей непринужденностью, исполненной одновременно и достоинства и покорности, вызвала восхищение д'Артаньяна, видевшего в этих людях неких полубогов, а в их начальнике — Юпитера-громовержца, готового разразиться громом и молнией.
Когда оба мушкетера вошли и дверь за ними закрылась, когда гул разговоров в приемной, которым вызов мушкетеров послужил, вероятно, новой пищей, опять усилился, когда, наконец, г-н де Тревиль, хмуря брови, три или четыре раза прошелся молча по кабинету мимо Пор-тоса и Арамиса, которые стояли безмолвно, вытянувшись словно на смотру, он внезапно остановился против них и, окинув их с ног до головы гневным взором, произнес:
— Известно ли вам, господа, что мне сказал король, и не далее как вчера вечером? Известно ли вам это?
— Нет, — после короткого молчания ответствовали оба мушкетера. — Нет, сударь, нам ничего не известно.
— Но мы надеемся, что вы окажете нам честь сообщить об этом, — добавил Арамис в высшей степени учтиво и отвесил изящный поклон.
— Он сказал мне, что впредь будет подбирать себе мушкетеров из гвардейцев господина кардинала.
— Из гвардейцев господина кардинала?
Как это так? — воскликнул Портос.
— Он пришел к заключению, что его кисленькое винцо требует подбавки доброго вина.
Оба мушкетера вспыхнули до ушей.
Д'Артаньян не знал, куда ему деваться, и готов был провалиться сквозь землю.
— Да, да! — продолжал г-н де Тревиль, все более горячась. — И его величество совершенно прав, ибо, клянусь честью, господа мушкетеры играют жалкую роль при дворе!
Господин кардинал вчера вечером за игрой в шахматы соболезнующим тоном, который очень задел меня, принялся рассказывать, что эти проклятые мушкетеры, эти головорезы — он произносил эти слова с особой насмешкой, которая понравилась мне еще меньше, — эти рубаки, добавил он, поглядывая на меня своими глазами дикой кошки, задержались позже разрешенного часа в кабачке на улице Феру. Его гвардейцы, совершавшие обход, — казалось, он расхохочется мне в лицо — были принуждены задержать этих нарушителей ночного покоя.
Тысяча чертей! Вы знаете, что это значит?
Арестовать мушкетеров!
Вы были в этой компании… да, вы, не отпирайтесь, вас опознали, и кардинал назвал ваши имена.
Я виноват, я сам виноват, ведь я сам подбираю себе людей.
Вот хотя бы вы, Арамис: зачем вы выпросили у меня мушкетерский камзол, когда вам так к лицу была сутана?
Ну, а вы, Портос… вам такая роскошная золотая перевязь нужна, должно быть, чтобы повесить на ней соломенную шпагу?
А Атос… Я не вижу Атоса.
Где он?
— Сударь, — с грустью произнес Арамис, — он болен, очень болен. — Болен?
Очень болен, говорите вы?
А чем он болен?
— Опасаются, что у него оспа, сударь, — сказал Портос, стремясь вставить и свое слово. — Весьма печальная история: эта болезнь может изуродовать его лицо.
— Оспа?..
Вот так славную историю вы тут рассказываете, Портос!
Болеть оспой в его возрасте!
Нет, нет!.. Он, должно быть, ранен… или убит… Ах, если б я мог знать!..
Тысяча чертей!
Господа мушкетеры, я не желаю, чтобы мои люди шатались по подозрительным местам, затевали ссоры на улицах и пускали в ход шпаги в темных закоулках! Я не желаю, в конце концов, чтобы мои люди служили посмешищем для гвардейцев господина кардинала! Эти гвардейцы — спокойные ребята, порядочные, ловкие. Их не за что арестовывать, да, кроме того, они и не дали бы себя арестовать.
Я в этом уверен! Они предпочли бы умереть на месте, чем отступить хоть на шаг.
Спасаться, бежать, удирать — на это способны только королевские мушкетеры!
Портос и Арамис дрожали от ярости.
Они готовы были бы задушить г-на де Тревиля, если бы в глубине души не чувствовали, что только горячая любовь к ним заставляет его так говорить.
Они постукивали каблуками о ковер, до крови кусали губы и изо всех сил сжимали эфесы шпаг.
В приемной слышали, что вызывали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу г-на де Тревиля угадали, что он сильно разгневан.
Десяток голов, терзаемых любопытством, прижался к двери в стремлении не упустить ни слова, и лица бледнели от ярости, тогда как уши, прильнувшие к скважине, не упускали ни звука, а уста повторяли одно за другим оскорбительные слова капитана, делая их достоянием всех присутствующих.
В одно мгновение весь дом, от дверей кабинета и до самого подъезда, превратился в кипящий котел.
— Вот как!
Королевские мушкетеры позволяют гвардейцам кардинала себя арестовывать! — продолжал г-н де Тревиль, в глубине души не менее разъяренный, чем его солдаты, отчеканивая слова и, словно удары кинжала, вонзая их в грудь своих слушателей.
— Вот как!
Шесть гвардейцев кардинала арестовывают шестерых мушкетеров его величества! Тысяча чертей!
Я принял решение.
Прямо отсюда я отправляюсь в Лувр и подаю в отставку, отказываюсь от звания капитана мушкетеров короля и прошу назначить меня лейтенантом гвардейцев кардинала. А если мне откажут, тысяча чертей, я сделаюсь аббатом!
При этих словах ропот за стеной превратился в бурю. Всюду раздавались проклятия и богохульства.
Возгласы: «Тысяча чертей!», «Бог и все его ангелы!», «Смерть и преисподняя!» — повисли в воздухе.