Со времени моих несчастий я подвержен приступам слабости, которые находят на меня как-то внезапно, и вот только что я почувствовал, как по мне пробежал озноб.
Не обращайте на меня внимания, у вас ведь есть другое занятие — предаваться своему счастью.
— В таком случае, я очень занят, так как я действительно счастлив.
— Пока еще нет, подождите — вы ведь сказали, что это будет вечером.
— Что ж, благодарение богу, этот вечер придет!
И, быть может, вы ждете его так же нетерпеливо, как я. Быть может, госпожа Бонасье посетит сегодня вечером супружеский кров.
— Сегодня вечером госпожа Бонасье занята! — с важностью возразил муж. — Ее обязанности задерживают ее в Лувре.
— Тем хуже для вас, любезный хозяин, тем хуже для вас!
Когда я счастлив, мне хочется, чтобы были счастливы все кругом, но, по-видимому, это невозможно.
И молодой человек ушел, хохоча во все горло над шуткой, которая, как ему казалось, была понятна ему одному.
— Желаю вам повеселиться! — отвечал Бонасье замогильным голосом.
Но д'Артаньян был уже слишком далеко, чтобы- услышать эти слова, да если бы он и услыхал, то, верно, не обратил бы на них внимания, находясь в том расположении духа, в каком он был.
Он направился к дому г-на де Тревиля; его вчерашний визит был, как мы помним, чрезвычайно коротким, и он ни о чем не успел рассказать толком.
Г-на де Тревиля он застал преисполненным радости.
Король и королева были с ним на балу необычайно любезны.
Зато кардинал был крайне неприветлив.
В час ночи он удалился под предлогом нездоровья.
Что же касается их величеств, то они возвратились в Лувр лишь в шесть часов утра.
— А теперь… — сказал г-н де Тревиль, понижая голос и тщательно осматривая все углы комнаты, чтобы убедиться, что они действительно одни, — теперь, мой юный друг, поговорим о вас, ибо совершенно очевидно, что ваше счастливое возвращение имеет какую-то связь с радостью короля, с торжеством королевы и с унижением его высокопреосвященства.
Теперь вам надо быть начеку.
— Чего мне опасаться до тех пор, пока я буду иметь счастье пользоваться благосклонностью их величеств? — спросил д'Артаньян.
— Всего, поверьте мне.
Кардинал не такой человек, чтобы забыть о злой шутке, не сведя счетов с шутником, а я сильно подозреваю, что шутник этот — некий знакомый мне гасконец.
— Разве вы думаете, что кардинал так же хорошо осведомлен, как вы, и знает, что это именно я ездил в Лондон?
— Черт возьми!
Так вы были в Лондоне?
Уж не из Лондона ли вы привезли прекрасный алмаз, который сверкает у вас на пальце?
Берегитесь, любезный д'Артаньян!
Подарок врага — нехорошая вещь.
На этот счет есть один латинский стих… Постойте…
— Да-да, конечно, — отвечал д'Артаньян, который ни когда не мог вбить себе в голову даже начатков латыни и своим невежеством приводил в отчаяние учителя. — Да-да, конечно, должен быть какой-то стих…
— И разумеется, он существует, — сказал г-н де Тревиль, имевший склонность к литературе. — Недавно господин де Бенсерад читал мне его… Постойте… Ага, вспомнил!
Timeo Danaos et dona ferentes,
Это означает: опасайтесь врага, приносящего вам дары.
— Этот алмаз, сударь, подарен мне не врагом, — отвечал д'Артаньян, — он подарен мне королевой.
— Королевой!
Ого! — произнес г-н де Тревиль.
— Да это поистине королевский подарок! Этот перстень стоит не менее тысячи пистолей.
Через кого же королева передала вам его?
— Она дала мне его сама.
— Где это?
— В кабинете, смежном с комнатой, где она переодевалась.
— Каким образом?
— Протянув мне руку для поцелуя.
— Вы целовали руку королевы! — вскричал г-н де Тревиль, изумленно глядя на д Артаньяна.
— Ее величество удостоила меня этой чести.
— И это было в присутствии свидетелей?
О, неосторожная, трижды неосторожная!
— Нет, сударь, успокойтесь, этого никто не видел, — ответил д'Артаньян. И он рассказал г-ну де Тревилю, как все произошло.
— О женщины, женщины! — вскричал старый солдат.