Сначала вы заявили, что не нашли оружия.
Теперь же мы находим его в избытке: вот нож, которым можно зарезать, вот веревка, которой можно удавить, и вот револьвер, а в конечном итоге старик разбился, выпав из окна.
Нет, я вам говорю, это ни в какие ворота не лезет.
Это уж слишком.
И он тряхнул опущенной головой, словно конь на пастбище.
Инспектор Гилдер открыл рот, преисполненный решимости, но не успел слова вымолвить, потому что забавный человек, стоявший на четвереньках, продолжал свои пространные рассуждения:
— И вот перед нами три немыслимых обстоятельства.
Первое — это дыры в ковре, куда угодили шесть пуль.
С какой стати кому-то понадобилось стрелять в ковер?
Пьяный дырявит голову врагу, который скалит над ним зубы.
Он не ищет повода ухватить его за ноги или взять приступом его домашние туфли.
А тут еще эта веревка… Оторвавшись от ковра, отец Браун поднял руки, сунул их в карманы, но продолжал стоять на коленях. — В каком умопостижимом опьянении может человек захлестывать петлю на чьей-то шее, а в результате захлестнуть ее на ноге?
И в любом случае Ройс не был так уж сильно пьян, иначе он сейчас спал бы беспробудным сном.
Но самое явное свидетельство — это бутылка с виски.
По-вашему, выходит, что алкоголик дрался за бутылку, одержал верх, а потом швырнул ее в угол, причем половину пролил, а ко второй половине даже не притронулся.
Смею заверить, никакой алкоголик, так не поступит.
Он неуклюже встал на ноги и с явным сожалением сказал мнимому убийце, который оговорил сам себя:
— Мне очень жаль, любезнейший, но ваша версия, право же, неудачна.
— Сэр, — тихонько сказала Элис Армстронг священнику, — вы позволите поговорить с вами наедине?
Услышав эту просьбу, словоохотливый пастырь прошел через лестничную площадку в другую комнату, но прежде чем он успел открыть рот, девушка заговорила сама, и в голосе ее звучала неожиданная горечь.
— Вы умный человек, — сказала она, — и вы хотите выручить Патрика, я знаю.
Но это бесполезно.
Подоплека у этого дела прескверная, и чем больше вам удастся выяснить, тем больше будет улик против несчастного человека, которого я люблю.
— Почему же? — спросил Браун, твердо глядя ей в лицо.
— Да потому, — ответила она с такой же твердостью, — что я своими глазами видела, как он совершил преступление.
— Так! — невозмутимо сказал Браун. — И что же именно он сделал?
— Я была здесь, в этой самой комнате, объяснила она. — Обе двери были закрыты, но вдруг раздался голос, какого я не слыхала в жизни, голос, похожий на рев.
«Ад! Ад! Ад!» — выкрикнул он несколько раз кряду, а потом обе двери содрогнулись от первого револьверного выстрела.
Прежде чем я успела распахнуть эту и ту дверь, грянули три выстрела, а потом я увидела, что комната полна дыма и револьвер в руке моего бедного Патрика тоже дымится, и я видела, как он выпустил последнюю страшную пулю.
Потом он прыгнул на отца, который в ужасе прижался к оконному косяку, сцепился с ним и попытался задушить его веревкой, которую накинул ему на шею, но в борьбе веревка соскользнула с плеч и упала к ногам.
Потом она захлестнула одну ногу, а Патрик, как безумный, поволок отца.
Я схватила с полу нож, кинулась между ними и успела перерезать веревку, а затем лишилась чувств.
— Понятно, — сказал отец Браун все с той же бесстрастной любезностью.
— Благодарю вас.
Девушка поникла под бременем тяжких воспоминаний, а священник спокойно ушел в соседнюю комнату, где оставались только Гилдер и Мертон с Патриком Рейсом, который в наручниках сидел на стуле.
Отец Браун скромно сказал инспектору:
— Вы позволите мне поговорить с арестованным в вашем присутствии? И нельзя ли на минутку освободить его от этих никчемных наручников?
— Он очень силен, — сказал Мертон вполголоса.
— Зачем вы хотите снять наручники?
— Я хотел бы, — смиренно произнес священник, — удостоиться чести пожать ему руку.
Оба сыщика уставились на отца Брауна в недоумении, а тот продолжал:
— Сэр, вы не расскажете им, как было дело?
Сидевший на стуле покачал взъерошенной головой, а священник нетерпеливо обернулся.
— Тогда я расскажу сам, — проговорил он.
— Человеческая жизнь дороже посмертной репутации.
Я намерен спасти живого, и пускай мертвые хоронят своих мертвецов.
Он подошел к роковому окну и, помаргивая, продолжал:
— Я уже говорил вам, что в данном случае перед нами слишком много оружия и всего лишь одна смерть.
А теперь я говорю, что все это не служило оружием и не было использовано, дабы причинить смерть.
Эти ужасные орудия — петля, окровавленный нож, разряженный револьвер, служили своеобразному милосердию.