За окном шурша скользил ветер.
Его заглушали обрывки солдатских песен, и мне казалось, что маленькая комнатка трактира вместе с нами подымается ввысь и, покачиваясь, плывет сквозь ночь, сквозь годы, сквозь множество воспоминаний.
Было какое-то странное настроение.
Словно время остановилось; оно уже не было рекой, вытекающей из мрака и впадающей в мрак, – оно стало морем, в котором безмолвно отражалась жизнь.
Я поднял свой бокал.
В нем поблескивал ром.
Я вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской.
Тогда мне было немного грустно. Сейчас все прошло. Мне было все безразлично, – живи, пока жив.
Я посмотрел на Кестера.
Он говорил с девушкой, я слушал, но не различал слов.
Я почувствовал мягкое озарение первого хмеля, согревающего кровь, которое я любил потому, что в его свете все неопределенное, неизвестное кажется таинственным приключением.
В саду Ленц и Биндинг пели песню о сапере в Аргоннском лесу.
Рядом со мной звучал голос незнакомой девушки; она говорила тихо и медленно, низким, волнующим, чуть хриплым голосом.
Я допил свой бокал.
Вернулись Ленц и Биндинг.
Они несколько протрезвели на свежем воздухе.
Мы стали собираться.
Я подал девушке пальто.
Она стояла передо мной, плавно расправляя плечи, откинув голову назад, чуть приоткрыв рот в улыбке, которая никому не предназначалась и была направлена куда-то в потолок.
На мгновенье я опустил пальто.
Как же это я ничего не замечал все время? Неужели я спал?
Внезапно я понял восторг Ленца.
Она слегка повернулась ко мне и поглядела вопросительно.
Я снова быстро поднял пальто и посмотрел на Биндинга, который стоял у стола, все еще пурпурнокрасный и с несколько остекленевшим взглядом.
– Вы полагаете, он сможет вести машину? – спросил я.
– Надеюсь.
Я все еще смотрел на нее:
– Если в нем нельзя быть уверенным, один из нас мог бы поехать с вами.
Она достала пудреницу и открыла ее.
– Обойдется, – сказала она. – Он даже лучше водит после выпивки.
– Лучше и, вероятно, неосторожнее, – возразил я.
Она смотрела на меня поверх своего маленького зеркальца.
– Надеюсь, все будет благополучно, – сказал я.
Мои опасения были очень преувеличены, потому что Биндинг держался достаточно хорошо.
Но мне хотелось что-то предпринять, чтобы она еще не уходила.
– Вы разрешите мне завтра позвонить вам, чтобы узнать, все ли в порядке? – спросил я.
Она ответила не сразу.
– Ведь мы несем известную ответственность, раз уж затеяли эту выпивку, – продолжал я, – из особенности я со своим днем рождения.
Она засмеялась:
– Ну что же, пожалуйста, – мой телефон – вестен 27–96.
Как только мы вышли, я сразу же записал номер.
Мы поглядели, как Биндинг отъехал, и выпили еще по рюмке на прощанье.
Потом запустили нашего «Карла».
Он понесся сквозь легкий мартовский туман. Мы дышали учащенно, город двигался нам навстречу, сверкая и колеблясь, и, словно ярко освещенный пестрый корабль, в волнах тумана возник бар
«Фредди».
Мы поставили «Карла» на якорь.
Жидким золотом тек коньяк, джин сверкал, как аквамарин, а ром был воплощением самой жизни.
В железной неподвижности восседали мы на высоких табуретах у стойки, вокруг нас плескалась музыка, и бытие было светлым и мощным; оно наполняло нас новой силой, забывалась безнадежность убогих меблированных комнат, ожидающих нас, и все отчаянье нашего существования.
Стойка бара была капитанским мостиком на корабле жизни, и мы, шумя, неслись навстречу будущему.
II