Некая Фифи владела его сердцем.
Вскоре он, однако, исчерпал эту тему и сказал мне, что Бройер уже много лет влюблен в Пат.
– Вот как! – заметил я.
Он захихикал.
Предложив ему коктейль «Прэри ойстер», я заставил его замолчать.
Но его слова запомнились.
Я злился, что влип в эту историю.
Злился, что она задевает меня.
И еще я злился оттого, что не могу грохнуть кулаком по столу; во мне закипала какая-то холодная страсть к разрушению.
Но она не была обращена против других, я был недоволен собой.
Лысоголовый залепетал что-то совсем бессвязное и исчез.
Вдруг я ощутил прикосновение упругой груди к моему плечу.
Это была одна из женщин, которых привел Бройер.
Она уселась рядом со мной.
Взгляд раскосых серо-зеленых глаз медленно скользил по мне.
После такого взгляда говорить уже, собственно, нечего, – надо действовать.
– Замечательно уметь так пить, – сказала она немного погодя.
Я молчал.
Она протянула руку к моему бокалу.
Сухая и жилистая рука с поблескивающими украшениями напоминала ящерицу.
Она двигалась очень медленно, словно ползла.
Я понимал, в чем дело.
«С тобой я справлюсь быстро, – подумал я. – Ты недооцениваешь меня, потому что видишь, как я злюсь.
Но ты ошибаешься.
С женщинами я справляюсь, а вот с любовью – не могу.
Безнадежность – вот что нагоняет на меня тоску».
Женщина заговорила.
У нее был надломленный, как бы стеклянный, голос.
Я заметил, что Пат смотрит в нашу сторону.
Мне это было безразлично, но мне была безразлична и женщина, сидевшая рядом.
Я словно провалился в бездонный Колодец.
Это не имело никакого отношения к Бройеру и ко всем этим людям, не имело отношения даже к Пат.
То была мрачная тайна жизни, которая будит в нас желания, но не может их удовлетворить. Любовь зарождается в человеке, но никогда не кончается в нем. И даже если есть все: и человек, и любовь, и счастье, и жизнь, – то по какому-то страшному закону этого всегда мало, и чем большим все это кажется, тем меньше оно на самом деле.
Я украдкой глядел на Пат.
Она шла в своем серебряном платье, юная и красивая, пламенная, как сама жизнь, я любил ее, и когда я говорил ей:
«Приди», она приходила, ничто не разделяло нас, мы могли быть так близки друг другу, как это вообще возможно между людьми, – и вместе с тем порою все загадочно затенялось и становилось мучительным, я не мог вырвать ее из круга вещей, из круга бытия, который был вне нас и внутри нас и навязывал нам свои законы, свое дыхание и свою бренность, сомнительный блеск настоящего, непрерывно проваливающегося в небытие, зыбкую иллюзию чувства… Обладание само по себе уже утрата.
Никогда ничего нельзя удержать, никогда!
Никогда нельзя разомкнуть лязгающую цепь времени, никогда беспокойство не превращалось в покой, поиски – в тишину, никогда не прекращалось падение.
Я не мог отделить ее даже от случайных вещей, от того, что было до нашего знакомства, от тысячи мыслей, воспоминаний, от всего, что формировало ее до моего появления, и даже от этих людей…
Рядом со мной сидела женщина с надломленным голосом и что-то говорила.
Ей нужен был партнер на одну ночь, какой-то кусочек чужой жизни. Это подстегнуло бы ее, помогло бы забыться, забыть мучительно ясную правду о том, что никогда ничто не остается, ни «я», ни «ты», и уж меньше всего «мы».
Не искала ли она в сущности того же, что и я?
Спутника, чтобы забыть одиночество жизни, товарища, чтобы как-то преодолеть бессмысленность бытия?
– Пойдемте к столу, – сказал я. – То, что вы хотите… и то, чего хочу я… безнадежно.
Она взглянула на меня и вдруг, запрокинув голову, расхохоталась. * * *
Мы были еще в нескольких ресторанах.
Бройер был возбужден, говорлив и полон надежд.
Пат притихла.
Она ни о чем не спрашивала меня, не делала мне упреков, не пыталась ничего выяснять, она просто присутствовала. Иногда она танцевала, и тогда казалось, что она скользит сквозь рой марионеток и карикатурных фигур, как тихий, красивый, стройный кораблик; иногда она мне улыбалась.
В сонливом чаду ночных заведений стены и лица делались серо-желтыми, словно по ним прошлась грязная ладонь.