«Фернет-Бранка», – признался я и только теперь понял все до конца. – Черт возьми, ты потрясающая девушка, Пат, а я гнусный идиот!
Я отпер дверь, подхватил ее на руки и пронес через коридор.
Она прижалась к моей груди, серебряная, усталая птица; я дышал в сторону, чтобы она не слышала винный перегар, и чувствовал, что она дрожит, хотя она улыбалась.
Я усадил ее в кресло, включил свет и достал одеяло:
– Если бы я только мог подумать, Пат… вместо того чтобы шляться по кабакам, я бы… какой я жалкий болван… я звонил тебе от Альфонса и свистел под твоими окнами… и решил, что ты не хочешь говорить со мной… никто мне не ответил…
– Почему ты не вернулся, когда проводил меня домой?
– Вот это я бы и сам хотел понять.
– Будет лучше, если ты дашь мне еще ключ от квартиры, – сказала она. – Тогда мне не придется ждать на лестнице.
Она улыбнулась, но ее губы дрожали; и вдруг я понял, чем все это было для нее – это возвращение, это ожидание и этот мужественный, бодрый тон, которым она разговаривала со мной теперь…
Я был в полном смятении. – Пат, – сказал я быстро, – Пат, ты, конечно, замерзла, тебе надо что-нибудь выпить. Я видел в окне Орлова свет. Сейчас сбегаю к нему, у этих русских всегда есть чай… я сейчас же вернусь обратно… – Я чувствовал, как меня захлестывает горячая волна. – Я в жизни не забуду этого, – добавил я уже в дверях и быстро пошел по коридору.
Орлов еще не спал.
Он сидел перед изображением богоматери в углу комнаты. Икону освещала лампадка. Его глаза были красны. На столе кипел небольшой самовар.
– Простите, пожалуйста, – сказал я. – Непредвиденный случай – вы не могли бы дать мне немного горячего чаю?
Русские привыкли к неожиданностям.
Он дал мне два стакана чаю, сахар неполную тарелку маленьких пирожков.
– С большим удовольствием выручу вас, – сказал он. – Можно мне также предложить вам… я сам нередко бывал в подобном положении… несколько кофейных зерен… пожевать…
– Благодарю вас, – сказал я, – право, я вам очень благодарен.
Охотно возьму их…
– Если вам еще что-нибудь понадобится… – сказал он, и в эту минуту я почувствовал в нем подлинное благородство, – я не сразу лягу… мне будет очень приятно…
В коридоре я разгрыз кофейные зерна.
Они устранили винный перегар.
Пат сидела у лампы и пудрилась.
Я остановился на минуту в дверях.
Я был очень растроган тем, как она сидела, как внимательно гляделась в маленькое зеркальце и водила пушком по вискам.
– Выпей немного чаю, – сказал я, – он совсем горячий.
Она взяла стакан. Я смотрел, как она пила.
– Черт его знает, Пат, что это сегодня стряслось со мной.
– Я знаю что, – ответила она.
– Да?
А я не знаю.
– Да и не к чему, Робби.
Ты и без того знаешь слишком много, чтобы быть по-настоящему счастливым.
– Может быть, – сказал я. – Но нельзя же так – с тех пор как мы знакомы, я становлюсь все более ребячливым.
– Нет, можно!
Это лучше, чем если бы ты делался все более разумным.
– Тоже довод, – сказал я. – У тебя замечательная манера помогать мне выпутываться из затруднительных положений.
Впрочем, у тебя могут быть свои соображения на этот счет.
Она поставила стакан на стол.
Я стоял, прислонившись к кровати.
У меня было такое чувство, будто я приехал домой после долгого, трудного путешествия. * * *
Защебетали птицы.
Хлопнула входная дверь.
Это была фрау Бендер, служившая сестрой в детском приюте.
Через полчаса на кухне появится Фрида, и мы не сможем выйти из квартиры незамеченными.
Пат еще спала.
Она дышала ровно и глубоко.
Мне было просто стыдно будить ее.
Но иначе было нельзя. – Пат…
Она пробормотала что-то, не просыпаясь.
– Пат… – Я проклинал все меблированные комнаты мира. – Пат, пора вставать.