Я помогу тебе одеться.
Она открыла глаза и по-детски улыбнулась, еще совсем теплая от сна.
Меня всегда удивляла ее радость при пробуждении, и я очень любил это в ней.
Я никогда не бывал весел, когда просыпался.
– Пат… фрау Залевски уже чистит свою вставную челюсть.
– Я сегодня остаюсь у тебя.
– Здесь?
– Да.
Я распрямился:
– Блестящая идея… но твои вещи… вечернее платье, туфли…
– Я и останусь до вечера.
– А как же дома?
– Позвоним и скажем, что я где-то заночевала.
– Ладно.
Ты хочешь есть?
– Нет еще.
– На всякий случай я быстренько стащу пару свежих булочек.
Разносчик повесил уже корзинку на входной двери.
Еще не поздно.
Когда я вернулся, Пат стояла у окна.
На ней были только серебряные туфельки.
Мягкий утренний свет падал, точно флер, на ее плечи.
– Вчерашнее забыто. Пат, хорошо? – сказал я.
Не оборачиваясь, она кивнула головой.
– Мы просто не будем больше встречаться с другими людьми. Тогда не будет ни ссор, ни припадков ревности. Настоящая любовь не терпит посторонних.
Бройер пускай идет к чертям со всем своим обществом.
– Да, – сказала она, – и эта Маркович тоже.
– Маркович?
Кто это?
– Та, с которой ты сидел за стойкой в
«Каскаде».
– Ага, – сказал я, внезапно обрадовавшись, – ага, пусть и она.
Я выложил содержимое своих карманов:
– Посмотри-ка.
Хоть какая-то польза от этой история.
Я выиграл кучу денег в покер.
Сегодня вечером мы на них покутим еще разок, хорошо?
Только как следует, без чужих людей.
Они забыты, правда?
Она кивнула.
Солнце всходило над крышей дома профессиональных союзов.
Засверкали стекла в окнах.
Волосы Пат наполнились светом, плечи стали как золотые.
– Что ты мне сказала вчера об этом Бройере?
То есть о его профессии?
– Он архитектор.
– Архитектор, – повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. – Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат?
– Да, дорогой.
– Ничего особенного, правда?
– Совсем ничего, – убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась.