На следующий день было воскресенье.
Я спал долго и проснулся только когда солнце осветило мою постель.
Быстро вскочив, я распахнул окно.
День был свеж и прозрачно ясен.
Я поставил спиртовку на табурет и стал искать коробку с кофе.
Моя хозяйка – фрау Залевски – разрешала мне варить кофе в комнате.
Сама она варила слишком жидкий. Мне он не годился, особенно наутро после выпивки.
Вот уже два года, как я жил в пансионе фрау Залевски.
Мне нравилась улица.
Здесь всегда что-нибудь происходило, потому что вблизи друг от друга расположились дом профсоюзов, кафе «Интернационалы» и сборный пункт Армии спасения.
К тому же, перед нашим домом находилось старое кладбище, на котором уже давно никого не хоронили.
Там было много деревьев, как в парке, и в тихие ночи могло показаться, что живешь за городом.
Но тишина наступала поздно, потому что рядом с кладбищем была шумная площадь с балаганами, каруселями и качелями.
Для фрау Залевски соседство кладбища было на руку.
Ссылаясь на хороший воздух и приятный вид, она требовала более высокую плату. Каждый раз она говорила одно и то же:
«Вы только подумайте, господа, какое местоположение!»
Одевался я медленно.
Это позволяло мне ощутить воскресенье.
Я умылся, побродил по комнате, прочел газету, заварил кофе и, стоя у окна, смотрел, как поливают улицу, слушал пение птиц на высоких кладбищенских деревьях. Казалось, это звуки маленьких серебряных флейт самого господа бога сопровождают нежное ворчанье меланхолических шарманок на карусельной площади… Я выбрал рубашку и носки, и выбирал так долго, словно у меня их было в двадцать раз больше, чем на самом деле. Насвистывая, я опорожнил свои карманы: монеты, перочинный нож, ключи, сигареты… вдруг вчерашняя записка с номером телефона и именем девушки.
Патриция Хольман. Странное имя – Патриция.
Я положил записку на стол.
Неужели это было только вчера?
Каким давним это теперь казалось, – почти забытым в жемчужно-сером чаду опьянения.
Как странно все-таки получается: когда пьешь, очень быстро сосредоточиваешься, но зато от вечера до утра возникают такие интервалы, которые длятся словно годы.
Я сунул записку под стопку книг.
Позвонить?
Пожалуй… А пожалуй, не стоит.
Ведь на следующий день все выглядит совсем по-другому, не так, как представлялось накануне вечером.
В конце концов я был вполне удовлетворен своим положением.
Последние годы моей жизни были достаточно суматошливыми.
«Только не принимать ничего близко к сердцу, – говорил Кестер. – Ведь то, что примешь, хочешь удержать.
А удержать нельзя ничего».
В это мгновенье в соседней комнате начался обычный воскресный утренний скандал.
Я искал шляпу, которую, видимо, забыл где-то накануне вечером, и поневоле некоторое время прислушивался.
Там неистово нападали друг на друга супруги Хассе.
Они уже пять лет жили здесь в маленькой комнате.
Это были неплохие люди.
Если бы у них была трехкомнатная квартира с кухней, в которой жена хозяйничала бы, да к тому же был бы еще и ребенок, их брак, вероятно, был бы счастливым.
Но на квартиру нужны деньги. И кто может себе позволить иметь ребенка в такое беспокойное время.
Вот они и теснились вдвоем; жена стала истеричной, а муж все время жил в постоянном страхе. Он боялся потерять работу, для него это был бы конец.
Хассе было сорок пять лет.
Окажись он безработным, никто не дал бы ему нового места, а это означало беспросветную нужду.
Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы.
Я хотел было тихо уйти, но раздался стук, и, спотыкаясь, вошел Хассе.
Он свалился на стул:
– Я этого больше не вынесу. Он был по сути добрый человек, с покатыми плечами и маленькими усиками.
Скромный, добросовестный служащий.
Но именно таким теперь приходилось особенно трудно.
Да, пожалуй, таким всегда приходится труднее всех.
Скромность и добросовестность вознаграждаются только в романах.