– Я вам должен еще четыреста марок? – спросил булочник.
– Четыреста двадцать, – сказал Фердинанд, – с учетом скидки.
Хотите расписку?
– Да, – сказал булочник, – для порядка.
Фердинанд молча написал расписку и тут же получил чек.
Я стоял у окна и разглядывал комнату.
В сумеречном полусвете мерцали лица на невостребованных и неоплаченных портретах в золоченых рамах.
Какое-то сборище потусторонних призраков, и казалось, что все эти неподвижные глаза устремлены на портрет у окна, который сейчас присоединится к ним. Вечер тускло озарял ею последним отблеском жизни.
Все было необычным – две человеческие фигуры, согнувшиеся над столом, тени и множество безмолвных портретов.
Булочник вернулся к окну.
Его глаза в красных прожилках казались стеклянными шарами, рот был полуоткрыт, и нижняя губа обвисла, обнажая желтые зубы. Было смешно и грустно смотреть на него.
Этажом выше кто-то сел за пианино и принялся играть упражнения. Звуки повторялись непрерывно, высокие, назойливые.
Фердинанд остался у стола.
Он закурил сигару.
Пламя спички осветило его лицо.
Мастерская, тонувшая в синем полумраке, показалась вдруг огромной от красноватого огонька.
– Можно еще изменить кое-что в портрете? – спросил булочник.
– Что именно?
Фердинанд подошел поближе.
Булочник указал на драгоценности:
– Можно это снова убрать?
Он говорил о крупной золотой броши, которую просил подрисовать, сдавая заказ.
– Конечно, – сказал Фердинанд, – она мешает восприятию лица.
Портрет только выиграет, если ее убрать.
– И я так думаю. – Булочник замялся на минуту. – Сколько это будет стоить?
Мы с Фердинандом переглянулись.
– Это ничего не стоит, – добродушно сказал Фердинанд. – Напротив, мне следовало бы вернуть вам часть денег: ведь на портрете будет меньше нарисовано.
Булочник удивленно поднял голову.
На мгновение мне показалось, что он готов согласиться с этим.
Но затем он решительно заявил:
– Нет, оставьте… ведь вы должны были ее нарисовать.
– И это опять-таки правда…
Мы пошли.
На лестнице я смотрел на сгорбленную спину булочника, и мне стало его жалко; я был слегка растроган тем, что в нем заговорила совесть, когда Фердинанд разыграл его с брошью на портрете.
Я понимал его настроение, и мне не очень хотелось наседать на него с кадилляком.
Но потом я решил: его искренняя скорбь по умершей супруге объясняется только тем, что дома у него живет черноволосая дрянь. Эта мысль придала мне бодрости. * * *
– Мы можем переговорить о нашем деле у меня, – сказал булочник, когда мы вышли на улицу.
Я кивнул.
Меня это вполне устраивало.
Булочнику, правда, казалось, что в своих четырех стенах он намного сильнее, я же рассчитывал на поддержку его любовницы.
Она поджидала нас у двери.
– Примите сердечные поздравления, – сказал я, не дав булочнику раскрыть рта.
– С чем? – спросила она быстро, окинув меня озорным взглядом.
– С вашим кадилляком, – невозмутимо ответил я.
– Сокровище ты мое! – Она подпрыгнула и повисла на шее у булочника.
– Но ведь мы еще… – Он пытался высвободиться из ее объятий и объяснить ей положение дел.
Но она не отпускала его. Дрыгая ногами, она кружилась с ним, не давая ему говорить.
Передо мной мелькала то ее хитрая, подмигивающая рожица, то его голова мучного червя. Он тщетно пытался протестовать.
Наконец ему удалось высвободиться.
– Ведь мы еще не договорились, – сказал он, отдуваясь.