– Договорились, – сказал я с большой сердечностью. – Договорились!
Беру на себя выторговать у него последние пятьсот марок.
Вы заплатите за кадилляк семь тысяч марок и ни пфеннига больше!
Согласны?
– Конечно! – поспешно сказала брюнетка. – Ведь это действительно дешево, пупсик…
– Помолчи! – Булочник поднял руку.
– Ну, что еще случилось? – набросилась она на него. – Сначала ты говорил, что возьмешь машину, а теперь вдруг не хочешь!
– Он хочет, – вмешался я, – мы обо всем переговорили…
– Вот видишь, пупсик? Зачем отрицать?.. – Она обняла его.
Он опять попытался высвободиться, но она решительно прижалась пышной грудью к его плечу.
Он сделал недовольное лицо, но его сопротивление явно слабело. – Форд… – начал он.
– Будет, разумеется, принят в счет оплаты…
– Четыре тысячи марок…
– Стоил он когда-то, не так ли? – спросил я дружелюбно.
– Он должен быть принят в оплату с оценкой в четыре тысячи марок, – твердо заявил булочник.
Овладев собой, он теперь нашел позицию для контратаки. – Ведь машина почти новая…
– Новая… – сказал я. – После такого колоссального ремонта?
– Сегодня утром вы это сами признали.
– Сегодня утром я имел в виду нечто иное.
Новое новому рознь, и слово «новая» звучит по-разному, в зависимости от того, покупаете ли вы или продаете.
При цене в четыре тысячи марок ваш форд должен был бы иметь бамперы из чистого золота.
– Четыре тысячи марок – или ничего не выйдет, – упрямо сказал он.
Теперь это был прежний непоколебимый булочник; казалось, он хотел взять реванш за порыв сентиментальности, охвативший его у Фердинанда.
– Тогда до свидания! – ответил я и обратился к его подруге: – Весьма сожалею, сударыня, но совершать убыточные сделки я не могу.
Мы ничего не зарабатываем на кадилляке и не можем поэтому принять в счет оплаты старый форд с такой высокой ценой.
Прощайте…
Она удержала меня.
Ее глаза сверкали, и теперь она так яростно обрушилась на булочника, что у него потемнело в глазах.
– Сам ведь говорил сотни раз, что форд больше ничего не стоит, – прошипела она в заключение со слезами на глазах.
– Две тысячи марок, – сказал я. – Две тысячи марок, хотя и это для нас самоубийство.
Булочник молчал.
– Да скажи что-нибудь наконец!
Что же ты молчишь, словно воды в рот набрал? – кипятилась брюнетка.
– Господа, – сказал я, – пойду и пригоню вам кадилляк.
А вы между тем обсудите этот вопрос между собой.
Я почувствовал, что мне лучше всего исчезнуть.
Брюнетке предстояло продолжить мое дело. * * *
Через час я вернулся на кадилляке.
Я сразу заметил, что спор разрешился простейшим образом.
У булочника был весьма растерзанный вид, к его костюму пристал пух от перины. Брюнетка, напротив, сияла, ее грудь колыхалась, а на лице играла сытая предательская улыбка.
Она переоделась в тонкое шелковое платье, плотно облегавшее ее фигуру.
Улучив момент, она выразительно подмигнула мне и кивнула головой. Я понял, что все улажено.
Мы совершили пробную поездку.
Удобно развалясь на широком заднем сиденье, брюнетка непрерывно болтала.
Я бы с удовольствием вышвырнул ее в окно, но она мне еще была нужна.
Булочник с меланхоличным видом сидел рядом со мной.
Он заранее скорбел о своих деньгах, – а эта скорбь самая подлинная из всех.
Мы приехали обратно и снова поднялись в квартиру.
Булочник вышел из комнаты, чтобы принести деньги.
Теперь он казался старым, и я заметил, что у него крашеные волосы.