– Да.
– Значит, рено.
А теперь слушай: вот идет настоящая машина! Лянчия!
Она наверняка догонит и мерседес и рено, как волк пару ягнят.
Ты только послушай, как работает мотор!
Как орган!
Машина пронеслась мимо.
– Тут ты, видно, знаешь больше трех названий! – сказала Пат.
– Конечно.
Здесь уж я не ошибусь.
Она рассмеялась:
– Так это как же – грустно или нет?
– Совсем не грустно.
Вполне естественно.
Хорошая машина иной раз приятней, чем двадцать цветущих лугов.
– Черствое дитя двадцатого века! Ты, вероятно, совсем не сентиментален…
– Отчего же? Как видишь, насчет машин я сентиментален.
Она посмотрела на меня.
– И я тоже, – сказала она. * * *
В ельнике закуковала кукушка.
Пат начала считать.
– Зачем ты это делаешь? – спросил я.
– А разве ты не знаешь?
Сколько раз она прокукует – столько лет еще проживешь.
– Ах да, помню.
Но тут есть еще одна примета.
Когда слышишь кукушку, надо встряхнуть свои деньги.
Тогда их станет больше.
Я достал из кармана мелочь и подкинул ее на ладони.
– Вот это ты! – сказала Пат и засмеялась. – Я хочу жить, а ты хочешь денег.
– Чтобы жить! – возразил я. – Настоящий идеалист стремится к деньгам.
Деньги – это свобода.
А свобода – жизнь.
– Четырнадцать, – считала Пат. – Было время, когда ты говорил об этом иначе.
– В мрачный период.
Нельзя говорить о деньгах с презрением.
Многие женщины даже влюбляются из-за денег.
А любовь делает многих мужчин корыстолюбивыми.
Таким образом, деньги стимулируют идеалы, – любовь же, напротив, материализм.
– Сегодня тебе везет, – сказала Пат. – Тридцать пять. – Мужчина, – продолжал я, – становится корыстолюбивым только из-за капризов женщин.
Не будь женщин, не было бы и денег, и мужчины были бы племенем героев.
В окопах мы жили без женщин, и не было так уж важно, у кого и где имелась какая-то собственность.
Важно было одно: какой ты солдат.
Я не ратую за прелести окопной жизни, – просто хочу осветить проблему любви с правильных позиций.
Она пробуждает в мужчине самые худшие инстинкты – страсть к обладанию, к общественному положению, к заработкам, к покою.
Недаром диктаторы любят, чтобы их соратники были женаты, – так они менее опасны.
И недаром католические священники не имеют жен, – иначе они не были бы такими отважными миссионерами.
– Сегодня тебе просто очень везет, – сказала Пат. – Пятьдесят два!
Я опустил мелочь в карман и закурил сигарету.
– Скоро ли ты кончишь считать? – спросил я. – Ведь уже перевалило за семьдесят.